Читать книгу Душа Города Бога - - Страница 6

РАССКАЗ 4: КАФА: ТЕНЬ, ЗОЛОТО И ПЕРВЫЙ ВАНГОК

Прошла неделя после погружения в миф о рождении. Осознание города как живого существа висело в сознании Майора тяжёлым, но ясным грузом. Он больше не сомневался в природе противника – или, точнее, собеседника. Теперь его задачей было изучить его привычки и паттерны поведения. Механизм «стирания» в эпоху эллинов был точечным, почти интимным. Майор предположил, что в более поздние, бурные эпохи он мог проявляться масштабнее.

Артемий, как всегда, явился с решением.– Вы хотите увидеть конвейер? – спросил он, разглядывая висящую на стене карту генуэзской Кафы. – Не кустарную мастерскую, а полноценный конвейер по переработке человеческих судеб? Тогда нам в Кафу, такое название в средние века носила Феодосия. Золотой век работорговли, специй и забытия. Здесь душа города научилась не чувствовать, а считать.

На этот раз погружение началось с прикосновения. Артемий положил на стол Майора потёртую серебряную монету – аспр чеканки Кафы. На одной стороне был крест, на другой – башня с надписью «CASSA».

– Прикоснитесь, – сказал Артемий. – Вся Кафа в этой монете. Вся её жажда наживы, весь её холодный расчёт. Деньги – это смазка для механизма. А где механизм, там и шестерёнки.

Майор взял монету. Металл был холодным. Он закрыл глаза, сосредоточившись на шершавой поверхности. Сначала он почувствовал лишь собственные пальцы. Потом – лёгкое головокружение. И наконец, его обволокли запахи.

Запахи были оглушительными. Сладковато-приторный аромат немытых тел, смешанный с пряностями – корицей, перцем, шафраном. Едкий дым от жаровен, запах морской соли и гниющего дерева причалов. Звуки: гул многотысячной толпы на десятке языков, рёв ослов, скрип блоков, поднимающих тюки с товаром, отрывистые команды на лингва-франка.

Он открыл глаза. Холодный металл монеты всё ещё был у него в пальцах, но теперь он сидел за массивным деревянным столом, заваленным свитками и пергаментами. На нём был просторный, но практичный камзол. Перед ним стояла чернильница и лежало гусиное перо. Он был в своём кабинете. А через открытое окно доносился шум величайшего невольничьего рынка Северного Причерноморья.

«Протокол погружения. Легенда: нотариус при конторе банка Сан-Джорджио. Имя… не имеет значения. Цель: наблюдение за механизмом „стирания“ в условиях высокоорганизованной городской системы.»

Работа кипела. Он регистрировал сделки: партия шелка-сырца из Таны, залог на склад мальвазии, долговая расписка от армянского купца под залог дома. Воздух был пропитан деньгами и безразличием. Кафа не была живой душой эллинов. Она была гигантским, отлаженным механизмом по перекачке богатств.

Его начальник, тучный генуэзец с лицом, напоминающим потрёпанный кошелёк, бросил на его стол новую папку.

– Займись Мануэлем Рикардо. Испанский купец. Слишком увлёкся спекуляциями на хлебе. Обанкротился, нашёл дураков-кредиторов. Теперь мы его активы. Описывай, арестовывай. И проследи, чтобы в реестре гильдии не осталось даже упоминания. Наши партнёры не любят напоминаний о неудачах.

Майор кивнул, но внутри него что-то ёкнуло. «Проследи…» Он был не просто свидетелем. Он становился соучастником.

Он развернул папку. Среди сухих бухгалтерских отчётов и описей имущества его взгляд упал на вложенный листок. Это был детский рисунок – неумелый кораблик, подписанный коряво «папе». Мануэль Рикардо был не просто именем в деле. У него был сын.

Майор на секунду замер, его палец непроизвольно провёл по шершавой бумаге. Затем, чеканя каждое движение, он аккуратно извлёк рисунок и подошёл к камину, где тлели угли для сургуча.

«Протокол отклонения от легенды, – мысленно зафиксировал он. – Уничтожен не подлежащий учёту артефакт, способный вызвать оперативный сбой».Уголек проглотил бумагу, оставив горьковатый запах гари. Через мгновение от кораблика не осталось и следа.

Так же, как вскоре не должно было остаться и самого Рикардо. Его перо было тем инструментом, который проводил юридическую черту между «быть» и «не быть». Это было страшнее, чем вибрация земли в эпоху эллинов. Это был холодный, расчётливый приказ, в котором он теперь участвовал лично.

Именно тогда он заметил его. Человека, который крутился неподалёку от конторы, как муха над мёдом. Не нищий, не торговец. Он был одет скромно, но чисто. Его глаза постоянно двигались, а уши, казалось, физически ловили каждое слово. Он подходил к писцам, к грузчикам, к охранникам, что-то шептал, что-то слышал в ответ, кивал и перемещался дальше.

Человек-слух заметил изучающий взгляд Майора и подошёл сам, с лёгким поклоном, который мог с одинаковой вероятностью означать как уважение, так и презрение.

– Синьор нотариус, новые слухи шепчут, будто ветер принёс, – просипел он, не называя имён и не глядя прямо в глаза. – Про испанца… Говорят, он не просто спекулировал. Он клялся на Евангелии, что зерно – отборное, а сам подмешал в него песок с пляжа.

Город… – он сделал многозначительную паузу, – …не любит, когда клятвы бросают на его ветер. Он их… запоминает.

Майор смотрел на него, и затылок похолодел. Перед ним был не просто болтун. Это был тот самый тип. Глаза-буравчики, уши-локаторы. Тот, кто собирает не факты, а их эхо. Тот, кого в его времени он бы назвал Вангоком Белояром.

И тут человек-слух поднял на него взгляд. Впервые за весь разговор его глаза, быстрые и юркие, на мгновение остановились и стали неподвижными. И в них не было ни лести, ни страха. В них было странное, тоскливое знание.

Будто он видел не генуэзского нотариуса, а кого-то другого – призрака из грядущих веков, обреченного носить ту же маску, что и он сам. Взгляд длился лишь долю секунды, после чего человек-слух бесшумно отступил в тень, словно растворившись в гуле толпы, оставив после себя лишь ощущение ледяного, вневременного родства.

Через два дня Мануэль Рикардо исчез. Не бежал, не скрылся. Майор сам стал свидетелем этого: внося имя испанца в реестр активов, он увидел, как чернила на букве «R» вдруг расплылись, словно пергамент отказывался их принимать. Он попробовал снова – перо оставило царапину на чистой коже. Имя не хотело быть вписано. Его контора была опечатана, но когда Майор пришёл туда, на столе у него уже лежал новый документ – контракт на воск из Руси, как будто места для дел Рикардо никогда и не существовало.