Читать книгу Я иду искать - - Страница 8

Надеюсь, ты быстро уснёшь.

Эти прощальные слова Мейсона крутятся в голове, как издёвка. Потому что поспать нормально не удалось.

Я уснула только под утро, когда убедилась, что тёмная ночь позади. И то, смогла вздремнуть всего пару часов.

Мысли не дают покоя. Что делать? Как вообще это всё понимать? Что ему нужно? Он ведь всем своим видом показывал, что ему на меня плевать. До вчерашней ночи.

– Миссис Рэйфорд, – раздаётся стук в дверь. – Завтрак готов.

С трудом выбравшись из кровати, я доплетаюсь до двери. Распахнув её, сталкиваюсь с Тессой.

– Вам не здоровится? Вызвать врача? – прямо спрашивает женщина, заметив мой разбитый вид.

Я саму себя ещё не видела, но судя по выражению его лица, ничего хорошего.

– Всё в порядке, – отвечаю ей. – Скоро спущусь.

Захлопываю дверь перед её лицом, не заботясь о том, что это вышло невежливо. Плевать. И без неё забот хватает.

Стою перед зеркалом в ванной и не узнаю своё отражение. Бледное лицо будто выжали до последней капли, губы потрескались, под тусклыми глазами проступают тёмные синяки. Кажется, за одну ночь я скинула несколько килограммов – кожа сидит иначе, чуждо, словно тело медленно отказывается быть моим.

Я стягиваю с себя вчерашнюю одежду. Ткань холодная, тяжёлая, пропитанная воспоминаниями, от которых сводит грудь. Вместо корзины для белья я кидаю всё прямо в мусорное ведро. Пусть гниёт там же, где и эта ночь.

На этот раз по пути в столовую я внимательно осматриваю каждый уголок. Скольжу взглядом по стенам, по тёмным проёмам, по слишком тихим углам, где легко может прятаться что угодно. Шаги звучат громче, чем должны, и от этого напряжение только нарастает.

Стол ломится от изобилия еды, но ни один кусок не лезет в горло. Запахи давят, смешиваются, вызывая лёгкую тошноту. Остатки адреналина всё ещё бурлят под кожей, заставляя тело быть настороже, будто опасность никуда не делась, а просто временно затаилась.

Кое-как запихиваю в себя пару ложек каши и запиваю их стаканом крепкого кофе. Горчит, обжигает, но не возвращает ощущение жизни. С трудом сглатываю и поворачиваюсь к Тессе, ощущая, как внутри всё снова сжимается.

– Покажи мне дом. Все комнаты, все места. Хочу изучить тут всё, раз уж мне придётся остаться тут надолго.

Женщина чуть прищуривается, явно не сразу улавливая суть моей просьбы. В её взгляде мелькает настороженность, тень сомнения, но уже через секунду она просто согласно кивает. Ни одного лишнего вопроса. Это почему-то пугает сильнее, чем расспросы.

Экскурсия затягивается надолго. Коридоры сменяют друг друга, лестницы тянутся бесконечной цепью, и я почти перестаю чувствовать ноги. Ступни ноют, мышцы горят, но я даже не думаю останавливаться. Движение держит меня на плаву. Стоит замереть – и страх догонит.

Зачем я это делаю? Не знаю. Я не должна вестись на странности Мейсона, не должна позволять им прорастать в голове, но они цепляются, пускают корни. На задворках сознания шевелится тревожная мысль: здесь ничего не бывает просто так.

Инстинкт шепчет, что лучше быть готовой ко всему. Даже к тому, о чём страшно думать вслух.

Я изучаю всё. Каждый угол, каждый шкаф, острые кромки, слепые зоны, сам план дома целиком. В голове это складывается не в уютное жилище, а в карту – где можно спрятаться, где зажмут, откуда не выбраться. От этой мысли по спине ползёт холод.

Когда знакомство с домом подходит к концу, Тесса ведёт меня на задний двор. У меня почти срывается фраза, что в этом нет необходимости – я всё равно не могу покинуть здание. Слова застревают в горле.

Но я вижу бассейн и облегчённо выдыхаю, почти стону. Впервые за долгое время напряжение чуть отпускает.

Я сажусь на бортик и опускаю уставшие ноги в воду. Прохлада сразу обхватывает ступни, гул усталости стихает, тело получает короткую передышку. Я знаю, она ненадолго, но даже такой мелочи сейчас хватает, чтобы не сорваться.

Отдыхая так, в тишине и обманчивом покое, я позволяю взгляду скользить вдаль. Солнце почти скрывается за горизонтом, окрашивая небо в густые красно-оранжевые оттенки. Цвета слишком насыщенные, тревожные, будто не закат, а след от чего-то кровавого, медленно растёкшегося по небу.

Тёплый свет ложится на двор, вытягивает тени, делает их длинными и чужими. Я ловлю себя на мысли, что с наступлением темноты это место станет совсем другим. И от этого предчувствия внутри снова шевелится беспокойство.

– Завтра в доме мистера Рэйфорда будет неформальный ужин с друзьями. Вам нужно быть готовой к шести часам, – прерывает мой покой голос Тессы.

– Хорошо.

А что я ещё скажу? Завтра будет завтра. А сегодня… сегодня впереди ночь. Долгая, вязкая, такая, в которой время тянется мучительно медленно.

Я знаю, что он снова придёт. Эта мысль оседает внутри тяжёлым грузом, сдавливает грудь. Он снова заставит меня оцепенеть от непонятных, противоречивых эмоций – страха, ожидания, болезненного напряжения. Тело уже помнит, ещё до того, как всё начнётся.

– Если моя помощь вам сегодня не нужна, я могу идти? – уточняет она и получает от меня положительный кивок.

– Тесса, – окликаю её, едва она успевает сделать несколько шагов. – А почему ты не живёшь тут? В моей семье экономки никогда не покидали дом без надобности.

– Таков приказ мистера Рэйфорда, – сухо отвечает она, скрестив руки в замок. – Не беспокоить вас.

– А охрана? Разве они не должны следить за домом круглосуточно?

– Они следят по камерам недалеко отсюда.

Я отвожу от женщины взгляд. Её ответы совсем меня не устраивают. Но вряд ли она скажет что-то ещё, да и знает ли она сама о том, что тут произошло вчера ночью.

– Ладно, иди, – бросаю напоследок и опускаюсь в воду всем телом прямо в одежде.

Ничего не укладывается в черепушке, и этот запутанный клубок мыслей медленно стягивается в адскую головную боль. Она пульсирует где-то в висках, отдаёт в затылок, будто кто-то методично сжимает голову изнутри. Я даже не пытаюсь распутать этот хаос – каждое усилие только ухудшает боль, превращая мысли в мучительный гул.

Вытаскиваю ноги из воды и возвращаюсь в дом. В мокрой одежде, не спеша, обхожу каждую комнату. Ткань липнет к икрам, холодит, но мне всё равно. Сейчас важнее другое.

Я открываю и закрываю двери шкафов, прислушиваясь к каждому звуку, проверяя, не скрипят ли петли. Любой лишний шорох может выдать меня. Плотно задёргиваю шторы, оставляя лишь узкие щели, за которыми можно спрятаться, если придётся. Дом сразу становится темнее, глуше, будто затаивает дыхание вместе со мной.

Я даже захожу в подсобку на кухне и чуть отодвигаю стеллаж с ящиками овощей от стены. Из образовавшейся щели тянет сыростью и пылью. Я проверяю, смогу ли пролезть туда, и, убедившись, что да, отступаю. Продолжаю обход, уже зная, где у меня есть шанс исчезнуть, если этой ночью всё пойдёт не так.

Надеюсь, что ничего не упустила. Мысль зудит где-то на фоне, не даёт покоя. До моего ночного испытания остаётся ещё несколько часов, и я решаю принять ванну – попытаться хоть немного ослабить хватку напряжения.

Капли ароматного масла падают в воду, и по ванной тут же расползается терпкий, цветочный запах. Он кажется слишком насыщенным, почти удушающим, но я всё равно опускаюсь в воду. Тепло медленно обволакивает тело, а страх никуда не уходит – просто затаивается, выжидая вместе со мной.

Я лежу в тёплой воде, но не могу перестать снова и снова утыкаться взглядом в экран телефона. Цифры неумолимо сменяют друг друга. Остаётся один час. Эта мысль давит сильнее, чем вода на грудь.

Я поднимаюсь на ноги из уже остывшей воды и перебираюсь через бортик ванны. Кожа покрывается мурашками, холод моментально возвращает в реальность. Меня на секунду посещает мысль не сушить волосы – сил почти нет. Но мозг вовремя напоминает о своём существовании в моей черепушке.

Капли, стекающие с прядей, будут оставлять за мной следы. А сегодня я не могу позволить себе быть такой заметной.

Когда волосы полностью высохли после сушки феном, я на всякий случай ещё и туго заматываю их в пучок, чтобы ничего не мешало. Холодный воздух от вентиляции щекочет шею, но я не обращаю внимания.

Прохожу в гардеробную и медленно шагаю между рядами одежды, прислушиваясь к скрипу пола. Нужно что-то удобное. Хватаю спортивные брюки и футболку, не удосуживаясь натянуть нижнее бельё – сейчас важнее не комфорт, а свобода движений.

– Чёрт, – вырывается из меня, когда я внезапно вспоминаю условия игры.

Если Мейсон найдёт меня… точнее, когда найдёт, он воспользуется моим телом.

Меня накрывает волна воспоминаний, и я начинаю задыхаться. Воздуха вдруг становится катастрофически мало, будто стены медленно сдвигаются. Я упираюсь ладонью в холодную стену и сгибаюсь пополам, пытаясь удержаться на ногах.

К горлу подкатывает плотный, болезненный ком. Он душит, не даёт ни вдохнуть нормально, ни закричать. Внутри всё сжимается, тело помнит то, что разум отчаянно пытается загнать поглубже.

Три года назад всё перевернулось за одну секунду. Прямо среди празднования моего дня рождения с подругами меня похитили. Смех, музыка, яркие огни – и вдруг удар по лицу, резкий, оглушающий, который отбросил мир на край сознания.

Меня запихнули в чужую машину. Страх мгновенно стал плотным, тянущимся клубком, который не отпускает до сих пор. И увезли туда, откуда я чудом выбралась живой, оставив за собой часть себя. Каждый угол, каждый звук там до сих пор живёт во мне, как тихий шёпот угрозы, готовый всплыть в любой момент.

Меня держали в плену всего пару недель, но они тянулись как вечность. Каждый день растягивался, наполнялся тяжёлым ожиданием, холодом и безнадёжностью. Стены казались живыми, шептали мне, что выхода нет, что никто не придёт.

Они требовали выкуп у отца. Только и не догадывались, что шантажируют не тем. Вместо того чтобы спасать единственную дочь, дорогой папочка продолжал торговаться с похитителями, будто речь шла о покупке мебели, а не о жизни человека. Каждое его слово, каждый глухой телефонный звонок становились ножом, вонзающимся в уже и так дрожащую душу. Я ощущала безмолвное предательство, которое давило сильнее любых замков и верёвок.

Когда он отказал им платить в первый раз, меня лишили еды. Просто вычеркнули её из моей жизни. День сменялся ночью, тело слабело, желудок скручивало болезненными спазмами, а в голове оставалась одна мысль – выжить. Спустя три дня голодовки один из них включил камеру. Меня снимали крупно, без жалости, ловя каждый дрожащий вдох, каждое помутнение в глазах. Видео отправили родителям с холодным, почти насмешливым посылом: смотрите, как мучается ваша дочь.

Но отец отказал и тогда.

За это меня сильно избили. Не быстро и не в ярости – методично, с пугающим спокойствием. Я упала на ледяной бетонный пол и больше не смогла подняться. Тело не слушалось. Я лежала и обессиленно смотрела, как по серому бетону медленно растекалась моя собственная кровь. Тёплая, тёмная. И именно тогда до меня дошло: даже если бы я умерла там, он всё равно продолжил бы торговаться.

После третьего отказа меня вдруг выпустили. Просто вывели, развязали, вытолкнули вперёд. Я была настолько измождена, что позволила себе поверить – это конец, меня отпускают. Эта мысль была слабой, хрупкой, но я вцепилась в неё, как в последнюю соломинку.

Правда оказалась куда страшнее. Главарь банды просто понял, что я не нужна своей семье. Осознал это с холодной ясностью, без эмоций. И тогда решил попользоваться мной напоследок – как вещью, которая всё равно скоро станет мусором. Перед тем как избавиться окончательно.

В тот момент умерло что-то важное. Не тело – оно ещё цеплялось за жизнь. Умерла вера в то, что за мной кто-то придёт. Что я для кого-то всё ещё имею значение.

Он брал меня силой по несколько раз в день. Моё тело перестало быть моим, стало чем‑то, что используют и отбрасывают обратно на пол. Кормил меня объедками со своего стола только тогда, когда я переставала сопротивляться. Это было не милосердие, а дрессировка.

Он делал это на глазах у своих подчинённых. Я чувствовала их взгляды кожей: липкие, жадные, раздевающие сильнее любых рук. Они молчали, иногда усмехались, иногда просто смотрели, как смотрят на чужую боль, которая их не касается.

Я училась не кричать. Не потому, что стало не больно, а потому что каждый звук делал хуже. В те моменты я исчезала внутри себя, оставляя им пустую оболочку. И только это, кажется, тогда и спасло мне жизнь.

В один из таких разов, когда я смиренно лежала грудью на столе, уже почти не чувствуя себя живой, в дом вдруг вломились. Резко, с грохотом, как вторжение из другого мира. По татуировкам на кистях я сразу поняла – это люди из клана Рэйфордов.

Они не задавали вопросов и не тратили слов. Всё произошло слишком быстро. Выстрелы, крики, запах пороха, который мгновенно забил лёгкие. Когда пуля настигла моего мучителя, он обмяк и всем своим весом рухнул на меня. Я не смогла даже оттолкнуть его – сил не осталось.

По моей спине потекла тёплая, вязкая жидкость. Я тогда не сразу поняла, что это кровь. Просто лежала, придавленная чужим телом, и думала о странной, пугающей вещи: если это и есть спасение, то почему мне всё ещё так страшно.

– Эту куда? – спросил кто-то.

– Отдадим её отцу. Пусть сам решает, – ответил ему другой, скинул с меня мёртвое тело и запрокинул через плечо.

Меня вынесли на улицу раздетую, измазанную в чужой крови. Холодный воздух резанул кожу, но я почти ничего не почувствовала. Мне было плевать, смотрел ли на меня кто‑то из них, отворачивались ли, перешёптывались. В тот момент стыд уже умер. Осталась только пустота.

Мне хотелось одного – чтобы жизнь наконец покинула моё тело. Не было ни сил, ни желания цепляться за неё дальше. Я медленно теряла сознание, и мир вокруг расплывался, глох, будто меня затягивало под воду.

Последнее, что я видела, – как языки пламени жадно пожирали мою тюрьму. Огонь облизывал стены, взбирался вверх, превращая всё в раскалённый ад. И тогда, сквозь мутнеющее сознание, мелькнула мысль, от которой стало по‑настоящему страшно: лучше бы я осталась там.

Очнулась я уже в собственной спальне. Одетая, отмытая, аккуратно накрытая одеялом, будто так можно было стереть всё, что со мной сделали. Комната казалась чужой – слишком чистой, слишком знакомой, не моей.

Я услышала всхлип и медленно открыла глаза. В углу сидела мама. Лицо осунувшееся, глаза красные, опухшие, будто она плакала, не переставая, несколько дней подряд. Вид у неё был такой, словно это её только что вытащили из-под обломков.

Когда она поняла, что я очнулась, сорвалась с места. Подбежала и крепко обняла меня, слишком крепко, почти болезненно, словно боялась, что я снова исчезну. Я чувствовала её дрожь, горячие слёзы на своей шее, но в то же время не чувствовала ничего внутри. Ни облегчения. Ни радости.

Я вернулась домой.

Но домой ли?

– Прости, милая, мне так жаль, – её слова чередовались с рванными всхлипами. – Мы ничего не могли сделать.

– Вы могли заплатить, – собрав последние силы, выдавила из себя я.

– Папа сказал, что даже если мы заплатим, тебя всё равно не отпустят.

– А где он сам? – поинтересовалась я.

– Отъехал. Нужно всё уладить после того, что случилось.

– Скажи честно, – попросила я маму, от чего та сразу напряглась. – Он убил тех людей из-за меня? Или потому что они посмели перейти ему дорогу?

Мама начала рыдать так сильно, что ответ я поняла без слов.

Как потом выяснилось, помощь, которую оказал моей семье мистер Рэйфорд, имела свою цену. Никакой благотворительности. Никакого сострадания. Плата была озвучена спокойно и деловито – мой брак с его сыном, когда Мейсону исполнится двадцать восемь.

Именно в этом возрасте сыновья глав кланов официально вступают в семейный бизнес, получая полные права и власть. Для них это традиция. Для меня – приговор, отложенный во времени.

Оба отца были довольны. Они говорили о выгоде, влиянии, силе, будто обсуждали слияние компаний, а не судьбу живого человека. Два сильных клана должны были объединиться.
 А я… я снова стала разменной монетой. Только на этот раз – чисто вымытой, аккуратно упакованной и официально предназначенной к передаче.

И я даже не пыталась сопротивляться. С Мейсоном мы учились в одной частной школе, хотя он был на пять классов старше. Тогда я впервые заметила его и сразу поняла, что он другой.

В его взгляде было что-то холодное и одновременно притягательное, что-то, что с годами только усиливало моё влечение. Он будто жил в своей собственной тени, а я хотела туда заглянуть, несмотря на предупреждения разума. Даже тогда, в школьных коридорах, я чувствовала, что он способен сломать всё вокруг – и меня тоже. И всё равно хотелось идти к нему.

А в мои девятнадцать мы встретились снова на одном мероприятии. День рождения какого‑то криминального авторитета, шум, музыка, звон бокалов. И тут он – такой же статный, как я помнила, словно вырос из собственной тени.

Он сидел за соседним столиком и не отводил взгляда. Серые глаза буквально прожигали меня насквозь, холодно и одновременно пронзительно, как если бы видел всё, что я пыталась скрыть.