Читать книгу Вооружены и прекрасны. Кто рисует смерть - - Страница 8

Захватили мы не только саблю, но и человек десять в сопровождение. Среди них был даже тот самый Лю Синь, который так весёленько швырялся табуретками. Я засомневалась, нужны ли нам все эти люди, да ещё и драчун в придачу, но Дандре только хмыкнул:

– Если здесь орудуют лисы, то чем больше народу, тем лучше. Я ни разу не слышал, чтобы лисы навели иллюзию на толпу. Один, два человека… Даже про трёх никогда не слышал. А на десять у них точно сил не хватит. Ну и в таком деле лишний свидетель – совсем не лишний. И для начала зайдём к Нюй, ещё раз посмотрим картину. Чтобы вы точно ничего не напутали.

Его оскорбительные сомнения я пропустила мимо ушей. Пусть сомневается на словах, главное – чтобы на деле сомнения не отражались. А сейчас инспектор вёл себя почти хорошо. И сабля у него на плече выглядела так внушительно – все лисы увидят и разбегутся. Прямо вижу – бегут, рыженькие, и хвостики назад.

Я расстегнула кобуру и сказала:

– То, что вы с тесаком по улицам ходите – это закону не противоречит?

– Тесаки у мясников, – огрызнулся Дандре. – А это – нювейдао.

– Ещё не лучше, – вздохнула я. – Большой Желчный Пузырь ходит с Бычьим Хвостом, а рядом – Бараний Жир с… как там на местном наречии будет «пистолет»?

– Лучше уберите свою хлопушку подальше, – посоветовал Дандре. – Много шума, мало толка.

– Прямо уж и мало, – обиделась я. – Я в лису два раза попала.

– Из пяти выстрелов, – напомнил инспектор. – Если я буду пять раз махать саблей и только дважды попаду, будьте уверены, что по мне попадут уже раз двадцать.

– Это от растерянности, – не желала я сдаваться. – Как будто на меня каждый день мифические чудовища нападают!

– Сами вы… – он вовремя удержался и досадливо покосился на толпу сопровождающих, которые шли за нами на почтительном расстоянии, любопытно блестя раскосыми глазами.

В квартале куртизанок мы с Дандре подошли к уже знакомому дому, но на этот раз нас никто не встретил, а изнутри доносились испуганные голоса и топот ног. Заглянув в дверь, я обнаружила, что это нежные красавицы носились туда-сюда, как табун подкованных кобылиц. Рукава у всех были закатаны, подолы подвёрнуты за пояс, некоторые девицы тащили вёдра с водой, некоторые – в обратную сторону – пустые.

– Эй! Что у вас тут? – окликнул Дандре. – Нам бы с Нюй ещё раз поговорить…

– Нюй сгорела! – пискнула одна из красавиц, так тараща глаза, что они казались почти круглыми.

– Как – сгорела? – опешил инспектор, и мы с ним переглянулись.

– Ой, не говори глупостей, Фанг, – раздался ленивый голос куртизанки Нюй, а потом появилась и она сама – с перемазанным сажей лицом, в облаке аромата палёной ткани, с распущенными и растрёпанными волосами, в которых каким-то чудом держалась косо воткнутая шпилька, сверкая синим камешком, но зато с зелёным нефритовым ожерельем на шее. – Нюй цела, назло врагам. Узнаю, кто это сделал – своими руками придушу, – и куртизанка в подтверждение слов подняла руки – белые, нежные, с отличным маникюром.

– Ничего не понял, – помотал головой Дандре. – Но это ладно. Нам бы снова посмотреть ту картину, Нюй…

– Сгорела, – куртизанка посмотрела на нас почти весело. – Вы глухой, что ли, господин Дань Де?

– Как – сгорела?! – я поняла всё раньше инспектора, оттолкнула с дороги подвернувшуюся девицу, прижимавшую пустое ведро к животу, и бросилась в комнату куртизанки Нюй.

Запах гари усилился, и откинув закопченные шторы-бусины, я увидела чёрное пятно на стене, где прежде висела картина с Го Бо и смеющейся соседкой.

Подпалины шли к полу и к потолку, на стенах и мебели был толстой слой копоти, а на полу можно было плавать в чёрной и жирной от сажи воде. Но самое ужасное, что картины больше не было. Осталась только обгоревшая бамбуковая распялка, болтавшаяся на верёвочке, на гвозде.

– Ничего себе, – Дандре заглянул в комнату через моё плечо. – Кому это ты, Нюй, так напакостила?

– Сама не знаю, – куртизанка подплыла и встала рядом, отряхивая перепачканные ладони. – Хорошо, Юнро разбудила. Так бы сгорела Нюй, и косточек бы не осталось.

– Видели, кто это был? – я продолжала разглядывать стену в подпалинах, хотя разглядывать там было нечего.

– Нет, конечно, – усмехнулась Нюй. – Открыла глаза – а по стене уже скачет красная кошка.

– Красная кошка? – переспросила я. – Лисы, теперь кошки?

– Она про огонь, – вполголоса подсказал Дандре и добавил уже громче: – Какая досадная случайность…

– Случайность? – я резко обернулась к куртизанке. – Или вы сами подожгли картину, уважаемая?

– Зачем мне это? – пожала она плечами, не прекращая усмехаться.

И эта её усмешечка бесила сильнее, чем провал с картиной. Как теперь доказывать, что драгоценная Зэн-Зэн – колдовская лиса?!

– Затем, что вы что-то скрываете, – сказала я с угрозой. – Вы прекрасно знали, кто изображён на картине, посоветовали мне обратить внимание на шпильку, указав на Шун Чунтао, а потом вдруг картина исчезает. Очень подозрительно!

– Да вы с ума сошли, госпожа суперинтендант, – куртизанка ничуть не испугалась и даже ничуточки не смутилась. – Стала бы я жечь картину на стене? Я сама едва не погибла. Проще было разрезать её и спалить в жаровне. И про вашу Чунтао впервые слышу. Пока вы не сказали про женщину на сливе, я её и не замечала. Я на Го Бо смотрела. Он интереснее, – и эта негодяйка масляно улыбнулась, окончательно выводя меня из себя.

– Ладно, потом разберёмся, – примирительно сказал Дандре. – Картины-то всё равно нет. Жаль, но ничего не поделаешь.

– Вопрос в том, почему её нет, – я позволила себя увести, но взглядом пообещала куртизанке все возможные неприятности, хотя сама не знала, какие неприятности могу ей устроить, с учётом моего служебного положения.

Наш отряд отправился в дом супругов Шун, и я всё не могла успокоиться.

– Она что-то знает, – твердила я Дандре, – вы же видите – она что-то знает и скрывает! Уверена, что она нарочно подожгла картину.

– Тут часто происходят пожары, – философски заметил инспектор.

– Вот такие локаль… на одном месте, в центре стены? – не поверила я.

– Были и такие, – пожал он плечами. – Но почему вы уверены, что это сделала Нюй? Это могла сделать и лиса. Как я понимаю, вы пошли и прямо сказали ей и про картину, и про шпильку?

– В том-то и дело, что я не говорила дорогой Зэн-Зэн про картину. Вы меня за идиотку, что ли, считаете? – рассердилась я. – Сказала, что её увидел свидетель и опознал заколку. Так что никто не мог знать, кроме Нюй.

– Ладно, не рубите сгоряча, – примирительно сказал Дандре. – Посмотрим сейчас, что там у Шунов.

Мы подошли к дому, и Дандре постучал в ворота. Раз, другой, но никто не торопился нам открывать. Люди, сопровождавшие нас, заволновались, и я тоже заволновалась – а если не откроют? Придётся уйти? Ведь что-то там инспектор говорил про неприкосновенность жилища и императорское разрешение. Или разрешение надо только когда обыскиваются публичные дома? Надо сегодня же садиться за изучение местных кодексов. Это позор, что суперинтендат не знает законов, которые должен защищать.

– Если не откроете, сломаем ворота! – заорал Дандре, заколотив кулаком уже без остановки.

Не успела я поинтересоваться насчет законности вышибания ворот, как дверь дома открылась, и показался Юн-Юн.

– Уже иду! – отозвался он испуганно, и выглядел тоже испуганным. – Что случилось? – он отворил ворота, заметил меня и насупился.

– Где жена? – спросил Дандре без обиняков.

– Зэн-Зэн? – изумился Юн-Юн, вытянув шею и с тревогой глядя на наше сопровождение. – Она дома… А в чём дело?

– Позови жену, – потребовал инспектор.

– Не могу, она нездорова…

– Ах, нездорова? – Дандре отодвинул его в сторону и первым прошёл во двор, кивком позвав за собой остальных.

Я постаралась не отстать, и мы прошли по ровным дорожкам двора, несмотря на возмущение хозяина дома.

– По какому праву?.. – Юн-Юн обогнал нас и попытался остановить, встав на пути. – Моя жена в постели, вы не можете видеть её…

– С нами женщина, – напомнил Дандре, снова отодвигая его в сторону. – Если она посмотрит, ничего страшного не произойдет. Где постель?

– Я не позволю!

Этот крохотный Юн-Юн был на две головы меньше инспектора, но вдруг бросился на него с такой свирепостью и отчаянием, что мы растерялись. Все, кроме самого инспектора. Он легко остановил Юн-Юна, уперевшись ладонью ему в лоб и развернув к дому, держа за голову.

– Сказал же, – спокойно произнёс Дандре, – мы только посмотрим на твою жену. Или тебе есть, чего бояться? Заходим, – велел он нам, и прошёл в дом, не разуваясь, продолжая удерживать Юн-Юна за макушку.

На всякий случай я расстегнула кобуру – мало ли что может произойти, если дорогая Зэн-Зэн вдруг заболела. А ведь утром она выглядела совершенно здоровой.

Дандре безошибочно прошёл по дому, отодвинул одну перегородку, вторую, и перехватил Юн-Юна за шею, когда тот снова дёрнулся, пытаясь помешать войти.

– Загляните, – сказал мне инспектор, мотнув головой в сторону открывшейся комнаты. – А потом скажите нам, что там увидите.

– Я не позволю! Там моя жена! – завопил хозяин дома, но я уже зашла в комнату.

Комната была квадратной, небольшой, но очень уютной. Окно выходило в сад, где густо пламенела цветами слива, на полу, выложенном дощечками светлого дерева, была разостлана постель, а на постели лежала Зэн-Зэн с распущенными волосами, слипшимися на лбу и висках. Пятна крови алели на полотенце, которое одним концом было опущено в чашку с водой, и на простыне, которой укрывалась женщина.

– Она ранена… – сказала я, растерявшись больше, чем когда на меня бросилась призрачная лисица.

Было слышно, как Дандре выругался сквозь зубы, а потом он вошёл в комнату, волоча за собой пытавшегося драться Юн-Юна.

– Двое зайдите, – приказал инспектор сопровождавшим. – Встаньте на пороге. А ты, госпожа Шун, скажи нам, откуда у тебя кровь.

– Она поранилась! – завопил её муж.

Дандре без лишних слов зажал ему рот ладонью.

Зэн-Зэн приподнялась на локте и теперь смотрела на нас снизу вверх. Глаза её горели из-под распущенных чёрных прядей, а губы кривились – или от боли, или в усмешке.

– Покажите левое ухо, – сказала я строго. – И ноги. Сегодня на меня напала призрачная лиса, и я ранила её в ухо и ногу.

Наши сопровождающие полезли в комнату уже без предупреждения.

Зэн-Зэн перевела на мужчин взгляд и вдруг усмехнулась. Совсем как усмехалась эта Нюй.

Больше я повторять не стала, шагнула к постели и попросту задрала простыню, открывая женщине ноги. Правая нога была в крови.

– Что и требовалось доказать, – сказала я, невольно отступая. – И дырка в ухе – сто процент… Точно дырка в ухе.

– Ухо покажи, – мрачно потребовал Дандре.

– Левое, – я постаралась говорить так же сурово и мрачно, как он.

Женщина медленно подняла руку, сдвинула волосы с левого виска и показала нам ухо – с круглой маленькой дыркой посередине.

– Это от моей пули, – сказала я. – Значит, ты и есть та самая лиса, что напала на меня сегодня. А до этого ты убила своего соседа, Го Бо. Навела на него морок и заставила сунуть… Вобщем, его укусил скорпион по твоей милости. Наверное, это было очень забавно. Да, Зэн-Зэн? Ты так хохотала.

– Это не ради забавы, – сказала она с вызовом. – Я сделала это ради Лиу. Мы с ней подруги.

– Лиу? – переспросила я у Дандре. – Это не жена покойного?

– Она, – подтвердил инспектор, продолжая зажимать рот Юн-Юну, который, впрочем, уже никуда не рвался, а смотрел на жену, хлопая глазами.

– Человеческие мужчины изменяют своим жёнам, – продолжала Зэн-Зэн. – Лиу не нужен такой муж. Никакой женщине не нужен такой муж. Он приставал даже ко мне, хотя мы соседи. Я назначила ему свидание, он пришёл. Даже подарок принёс, – она снова усмехнулась. – Я создала иллюзию, и он принял сухое дерево за меня. Это, и правда, было забавно.

– Ну и дела, – пробормотал Дандре и вытер пот со лба, отпустив Юн-Юна.

Тот упал на колени и пополз к постели, на которой лежала раненая женщина-лиса.

– Но я ведь не изменял тебе, Зэн-Зэн, – залепетал он.

– Не подходи к ней, – приказала я, и Дандре поймал Юн-Юна за поясок, и оттащил подальше.

Взгляд лисы-оборотня потеплел, когда она посмотрела на мужа.

– Я знаю, – только и сказала она, но сколько нежности и любви было в этих словах…

Только мы пришли сюда не затем, чтобы умиляться на семейную идиллию Шунов.

– Тебя осмотрит доктор, – сказала я лисе, – а потом мы берём тебя под стражу до суда. Ты обвиняешься в умышленном убийстве Го Бо и в нападении на офицера полиции.

– Нет-нет, вы не можете… – простонал Юн-Юн, заламывая руки.

– Мы можем всё, – холодно сказала я. – Отправьте кого-нибудь за доктором. Её надо перевязать. Не хочу, чтобы она умерла до суда от потери крови.

– Думаешь, я позволю тебе меня судить? – Зэн-Зэн совершенно по лисьи оскалила в улыбке острые зубы, а потом бросилась на меня, отбросив простыню, и взвившись в воздух прямо с места, где лежала.

Я успела заметить искажённое в яростной гримасе женское лицо, а потом оно превратилось в лисью морду – полупрозрачную, словно полоса тумана. По-моему, я испугалась ещё больше, чем когда увидела призрачную лису впервые, потому что даже не заметила, как руки сами выхватили пистолет из кобуры, передёрнули затвор, а палец надавил на спусковой крючок – мягко, нежно, как учили в тире.

Грохнул выстрел, и разинутая лисья пасть захлопнулась, поймав пулю.

Лиса шлёпнулась на пол, закашлялась, а потом выпрыгнула в окно, мелькнув пушистым туманным хвостом.

Меня пробила запоздалая дрожь. Всё-таки, стрелять по мишеням – совсем не то, что стрелять в живое существо. Пусть даже оно призрачное, или ещё какое-нибудь.

Первым из нас опомнился Юн-Юн. Он вырвался из рук Дандре и прыгнул в окно «рыбкой».

– За ней! – ожил инспектор, хотел лезть в окно следом за супружеской парочкой, но быстро оценил, что его собственные размеры и размеры окна не совпадают, и выбрал дверь. Остальные мужчины помчались за ним, стуча пятками и подбадривая друг друга криками типа «не уйдёт!» и «держи её!».

Я осталась одна в маленькой комнате, где к аромату цветов теперь примешивался запах пороха, и первым делом подобрала пустую гильзу, зажав её в кулак. Гильза была ещё горячая и прижигала ладонь, но это было даже хорошо – у меня сразу перестали дрожать коленки. Высунувшись в окно, я увидела, что Зэн-Зэн уже в человеческом облике полулежит под цветущей сливой, кашляя и выплёвывая сгустки крови. Алые пятна окрасили её белую кофту, а на белую юбку падали красные лепестки. Юн-Юн стоял рядом на коленях и пытался поддержать жену, но она валилась из его рук, роняя голову. Кровь и алые лепестки лились в ручей, протекавший под сливой, и от этого вода казалась красной.

Я вылезла в окно, чуть не потеряв сапог, прошлась по клумбам с цветами, раздумывая, не надо ли пальнуть в лису-оборотня ещё раз, но тут примчался Дандре с саблей наголо и в сопровождении «свидетелей», которые уже держали в руках палки и камни.

Увидев картину под сливой, мужчины остановились, а я, помедлив, щёлкнула затворной задержкой, поставила пистолет на предохранитель и убрала в кобуру.

Женщина в белом, с распущенными чёрными волосами умирала на руках у мужа и из последних сил пыталась улыбнуться ему, а он что-то взахлёб говорил ей, заливаясь слезами. Всегда жутко смотреть, как плачет мужчина, но сейчас… сейчас это было невероятно красиво. Словно исторический китайский фильм. Летели алые лепестки, текла алая вода, и мне показалось, что я слышу печальные и завораживающие звуки струн гуциня – древнейшего музыкального инструмента. Будто сама природа плакала, наблюдая за людьми.

Вот струна запела особенно тонко и печально, а потом звук оборвался. Зэн-Зэн обмякла в объятиях мужа, а потом её фигура в белом стала истончаться и бледнеть, стала полупрозрачной, а потом исчезла, превратившись в туманное облачко, которое поднялось из рук плачущего Юн-Юна и растаяло над водой.

– Впервые вижу такое, – сказал Дандре и вытер ладонью вспотевший лоб. – Это точно Даньдунь? Или я попал в куда-нибудь в мир бессмертных?

– Скорее, в сумасшедший дом, – пробормотала я, не в силах отвести глаз от красной воды ручья и рыдающего мужа, чья жена была лисой-оборотнем, а стала облаком, и исчезла, как дым.

– Что? – переспросил инспектор, убирая саблю в ножны, и добавил: – А вы… вы хорошо сработали, госпожа суперинтендант. Одной пулей завалить оборотня… Вашей меткости позавидовал бы и Стрелок И.[1]

– Да уж, – я через силу отвернулась, но продолжала слышать, как Юн-Юн навзрыд зовёт свою Зэн-Зэн.

– Теперь нам лучше уйти, – Дандре взял меня за руку и повёл через внутренний двор во внешний, а потом – за ворота. Мужчины потянулись за нами, шумно обсуждая происшествие.

– Все по домам, – скомандовал инспектор, когда мы вышли на улицу. – Благодарю за сотрудничество.

Важные «сотрудники» по очереди поклонились нам, а потом пошли в одну сторону, а мы с инспектором – в другую, по направлению к префектуре.

– Знаете, – сказал Дандре, когда мы прошли шагов двадцать, – думаю, нам не надо писать отчёт об этом. Господин Кэмпбелл не поймёт. Решит ещё, что мы обкурились и спятили.

– Угу, – я кивнула, думая о своём.

– Вы как? – спросил инспектор, поглядывая на меня искоса. – Что-то выглядите неважно. Пожалели этих двоих? Лису и её муженька?

Я не ответила, и Дандре снова спросил:

– Вам что-нибудь нужно? Воды, может? Пить хотите?

– Ветошь и масло, – сказала я.

– Что? – не понял инспектор. – Ветошь?

– Да, тряпку какую-нибудь и хорошее масло. Только не на котором жарят. Какое используют оружейники. Мне надо пистолет почистить. Он весь в копоти.

Дандре крякнул, но больше воду не предлагал и о самочувствии не расспрашивал. Когда мы пришли в префектуру, он быстренько притащил мне лоскутов и маслёнку – металлическую, плоскую, в виде рыбы, и я села за стол, чтобы почистить оружие.

Разобрав пистолет, я намотала на протирку – металлический штырёк с колечком, который прилагался к кобуре – полоску ткани, смоченную в масле, и начала методично чистить ствол. Алиши не было, Дандре уселся в уголочке, полируя саблю и исподтишка наблюдая за мной, а я не спеша орудовала протиркой и думала… думала…

– Нет, не жаль, – сказала я, и Дандре чуть ли не испуганно вскинул голову. – То есть чисто по-человечески жаль, конечно. И эту Зэн-Зэн, и её мужа. Но больше жаль убитого. Не слишком ли много она на себя взяла, эта лиса? Убивать человека только за то, что он изменял? У него отец остался, насколько я помню. Наверное, и дети есть? Она их спросила – хотят они остаться без отца? Кстати, надо расспросить жену Го Бо. Возможно, она действовала в сговоре с лисицей.

– Это вы об этом всё время думали? – невинно спросил Дандре, откладывая саблю и подходя ко мне. – Жаль вам или нет, что пристрелили оборотня?

Он опёрся ладонью на стол и смотрел, как я чищу пружину.

– Нет, не об этом думала, – я положила пружину и взялась за магазин. – Думаете, теперь лисы будут мстить мне? За то, что я пристрелила одну из них?..

Он задумался, касаясь указательным пальцем лежавших на столе пистолета, пружины и затвора, а потом сказал:

– Может, и не будут. Кто их знает, этих оборотней? Но вы же наказали лису за убийство, вы всё верно сделали. Наверное, она совсем спятила от любви, если решила жить с человеком. Вряд ли её сородичам такое понравится. Одно дело – дурачить людей, совсем другое – жить с ними и убивать ради них.

– Да, получается, она полюбила человеческого мужчину, подружилась с человеческой женщиной, и решила их защитить, – я закончила чистить магазин, загнала в него два оставшихся патрона, и начала собирать пистолет. – Иначе не понимаю, для чего ей понадобилось сразу признаваться во всём. Я бы на её месте отпиралась до последнего. Как говорится, признаться всегда успеешь.