Читать книгу Три раны - Группа авторов - Страница 7

Донья Брихида застыла у одного из окон гостиной и, перебирая четки, непроизвольно шевелила губами в молчаливой молитве. Настенные часы, разбивавшие своим тиканьем страшную тишину бесконечного дня, пробили восемь.

Она не слишком удивилась, когда муж не пришел к обеду. В этом не было ничего необычного: он часто задерживался в каком-нибудь дорогом ресторане с кем-то из коллег и никогда не считал нужным позвонить и предупредить ее об этом. Но в это воскресенье все было по-другому. С учетом того, как обстояли дела, он должен был сообщить ей, что придет позже. Она чувствовала себя взволнованной и в то же время задетой неуважением супруга. И предавалась тревожным мыслям при полном равнодушии со стороны своих детей, которых не сильно волновали ее чувства. Единственной, кто зашел в гостиную, чтобы попытаться успокоить ее, была Тереса.

– Мама, не волнуйся так за него, ты же знаешь, какой он, наверняка просто засиделся.

– Твоего брата Марио тоже нет. Еще один гулена. Я их предупреждала, но меня же никто не слушает.

В этот момент зазвонил телефон, оборвав причитания доньи Брихиды. Обе женщины повернулись к аппарату, но первой отреагировала Тереса.

– Я возьму, Хоакина, – крикнула она, прежде чем снять трубку, и служанка, уже спешившая по коридору, чтобы ответить на звонок, вернулась на кухню.

– Квартира доктора Сифуэнтеса.

Она внимательно слушала человека по ту сторону аппарата, прикрыв, к неудовольствию матери, трубку рукой.

– Это друг Марио, – прошептала она ей и повернулась к ней спиной.

На самом же деле, это был Артуро, ее жених, которого она скрывала от родителей. Он звонил ей из пансиона, где квартировал.

Тереса слушала, не говоря ни слова. Затем поблагодарила говорившего и повесила трубку.

– Что стряслось, доченька? – спросила мать молящим голосом. – Что-то с Марио?

– Звонил Артуро Эрральде.

– А… Этот… – презрительный жест матери ранил Тересу. – Что ему нужно? Зачем звонит?

– Сказал, что в центре города горит много церквей и монастырей. Что на улицах стреляют. Что нам лучше не выходить из дома.

– С чего бы мне слушать всяких бездельников?

Тереса не ответила. Не хотела заводиться.

Внезапно, словно осознав, что сказала ей дочь, донья Брихида испуганно прижала руки ко рту.

– Боже мой, твой отец… твой брат… Где же они?

– Мама, не переживай за Марио, он поехал в Эль-Пардо, а беспорядки в центре.

В семействе Сифуэнтес помимо непосредственно супругов дона Эусебио и доньи Брихиды было еще пятеро детей: двадцатидвухлетний Марио, доучивавшийся на юридическом факультете Центрального университета Мадрида, двадцатилетняя бунтарка Тереса, восемнадцатилетние близнецы Карлос и Хуан, готовившиеся выпуститься из школы имени Сервантеса, чтобы впоследствии пойти по стопам отца и изучать медицину, и самая младшая из всех, пятнадцатилетняя Росарио, которую все звали Чарито. Дочка внешне походила на мать, была светлоглаза и светловолоса и крутила родителями, как ей вздумается. Отец, державший себя холодно и отстраненно со всеми членами семьи, не чаял в ней души с самого детства и вконец разбаловал, потакая всем ее капризам. Чарито целыми днями напролет торчала дома, критикуя всех подряд и цепляясь к братьям.

Донья Брихида Мартин Карамильо была единственной дочерью известного доктора Мартина, погибшего больше десяти лет назад в автокатастрофе. После его смерти управление обширным имуществом семьи перешло к супруге и оставалось в ее руках до самого конца. Осиротев, донья Брихида, будучи единственной наследницей, стала хозяйкой огромного состояния. Она никогда никому не говорила о своем возрасте, но ей было ближе к пятидесяти, чем к сорока. С тех пор как дети подросли, дом напоминал пансион, куда кто-то все время приходит и откуда кто-то все время уходит и каждый делает все, что ему заблагорассудится. Право решающего голоса принадлежало дону Эусебио, который, впрочем, использовал его только в крайних случаях, предпочитая винить супругу во всех неудобствах, связанных с повседневным бытом. Она же срывала свою досаду на двух единственных женщинах, полностью зависевших от нее: кухарке Петрите и служанке Хоакине. И только нужда заставляла их сносить, ворча сквозь зубы, заносчивое и деспотичное поведение хозяйки.

Семья жила на широкую ногу за счет хорошего жалования дона Эусебио, работавшего акушером в больнице Принсеса, сдачи в аренду нескольких квартир и мансард в центре города и процентов по банковским счетам. Квартира в доме под номером 25 на улице Хенераль-Мартинес-Кампос, в которой жила семья, когда-то принадлежала родителям доньи Брихиды. Места в квартире было много, но перегруженность неуместным декором делала ее темной и мрачной. Вдоль широкого коридора выстроились семь просторных спален, гостиная, кабинет-библиотека, огромная кухня и крошечная каморка, в которой спали Петра и Хоакина. Кроме того, в доме были один туалет, совмещенный с ванной, и два отдельных туалета. Очень высокие потолки были украшены сложной лепниной, вдоль стен стояли дорогие и вместе с тем бесполезные безделушки и роскошная мебель.

Каждый год семья переезжала на лето в Сантандер, увозя с собой служанку и кухарку. Август Сифуэнтесы проводили в доме, некогда принадлежавшем, как и все их имущество, родителям доньи Брихиды. В то лето 1936 года они планировали уехать 25 июля: дон Эусебио смог сдвинуть свой отпуск на неделю. Донья Брихида уже начала готовить все к переезду, но в это воскресенье ее маленький мирок вдруг зашатался и наполнился пугающей неопределенностью.

Раздался резкий дверной звонок. Мать с дочерью переглянулись.

– Кто бы это мог быть?

Донья Брихида понимала, что это не муж, он всегда открывал дверь своим ключом, и не Марио – по той же самой причине. Обе женщины напряженно прислушивались к шагам Хоакины, которая пошла открывать. В дверь снова настойчиво позвонили. Служанка, шаркая тапками, привычно крикнула: «Иду-иду». Затем повисла напряженная тишина, потом послышались перепуганные возгласы:

– Святые Мария и Иосиф! Сеньора… Сеньора, бога ради, идите скорее сюда! Сеньора!

Крики Хоакины звенели и рассыпались в голове доньи Брихиды, пока она бежала по коридору вслед за более проворной Тересой. Выскочив в прихожую, Тереса резко остановилась, и донья Брихида врезалась в дочь. Обе женщины ошеломленно смотрели, как навстречу им ковыляет дон Эусебио, придерживаемый за руку переполошившейся Хоакиной.

– Папа, – пробормотала Тереса, – что с тобой случилось?

Вид у дона Эусебио был жалкий и неопрятный. На лице запеклись пятна крови, нос распух, на правой скуле зияла рана. Рубашки не было, штаны, лишенные подтяжек, съехали вниз, на ногах остались только рваные шерстяные носки. И все было щедро заляпано грязью.

Дон Эусебио на мгновение поднял глаза, но тут же опустил их: ему было стыдно, что он предстал перед ними в таком виде.

Тереса подошла к нему и взяла за вторую руку, но он с видом оскорбленного достоинства освободился от поддерживавших его женщин. Донья Брихида, пораженная тем, что муж вернулся в таком состоянии, медленно подошла к нему и замерла напротив.

– Эусебио, что… что с тобой произошло?

Он молча посмотрел на нее и, не в силах сдерживаться, разрыдался, нервно и раздраженно всхлипывая и стыдясь своего плача. Она с опаской взяла его за руку.

– Дочка, звони Исидро Мартинесу…

– Нет, нет, – вполголоса, прихрамывая, сказал дон Эусебио, – не нужно Исидро, позвони Луису де ла Торре, его номер в списке у меня на столе.

На шум вышли близнецы, а за ними – Чарито, расплакавшаяся при виде отца. Тереса, снова взяв отца под руку после того, как он немного ослабил бдительность, отправила брата Хуана звонить врачу.

– Хоакина, – велела донья Брихида, – приготовь горячую ванну и скажи Петре, чтобы сварила бульон.

Пока служанка выполняла ее распоряжения, донья Брихида вместе с Тересой отвели отца в спальню и начали снимать с него грязную одежду.

– Где Марио? – спросил отец, заметив его отсутствие.

Донья Брихида сняла с него рубашку и раздраженно швырнула ее на пол.

– Сегодня утром он поехал в Эль-Пардо со своими друзьями и до сих пор не вернулся. Конечно, меня же никто не слушает.

Тереса укоризненно посмотрела на мать. Момент для упреков был выбран неподходящий.

Она видела, что отсутствие Марио обеспокоило отца.

– Я позвоню его друзьям, – сказала она, чтобы успокоить его. – Может, их родные что-то знают.

Выходя, Тереса столкнулась в дверях спальни с Хуаном.

– Дон Луис сказал, что сейчас приедет, – сообщил тот.

Чарито продолжала подвывать. Донья Брихида обернулась к детям.

– Так, давайте-ка все по своим комнатам. Здесь больше смотреть не на что.

Все трое вышли, через какое-то время Тереса вернулась обратно с озабоченным выражением на лице.

– Ну что там? – язвительно спросила мать, видя, что дочь не собирается говорить.

– Ничего, мама, они тоже ничего не знают и волнуются, как и мы. Кроме того, мать Фиделя сказала, что на улице Вентура-Родригес творится черт знает что и слышны выстрелы, много выстрелов. Она очень напугана.

Тереса поймала взгляд дона Эусебио и увидела в его глазах проблеск страха. У нее заныло в животе. Она никогда еще не видела отца таким напуганным, как тем вечером. Мать, бормоча сквозь зубы что-то о пропаже старшего сына, повела мужа в ванную.

Тереса ввела в родительскую спальню Луиса де ла Торре.

– Папа, дон Луис приехал.

– Луис, проходи.

Де ла Торре подошел к кровати, на которую после расслабляющей ванны уложили дона Эусебио. Его лицо и тело хранили свидетельства ужасов заточения, выпавших на его долю.

– Кто тебя так отделал?

И приступил к осмотру ран, начав с лица.

– По-моему, мне сломали нос и одно или два ребра. Запястье тоже болит, но на перелом не похоже.

Де ла Торре ощупал запястье.

– Скорее всего, вывих. Дай-ка я посмотрю твой нос… – нагнулся и осторожно прикоснулся к его лицу. – Не сломан, но удар был хорош… Что за звери тебя так отделали?

Донья Брихида и Тереса стояли с другой стороны кровати, ожидая результатов осмотра и желая узнать, что же произошло. Несмотря на настойчивые расспросы жены, дон Эусебио не дал ей никаких объяснений. С его губ срывались лишь стоны, проклятья да ругательства, вызывавшие у нее истовое желание перекреститься.

– Вскоре после того, как мы с вами распрощались, я вышел из «Рица» и увидел, что около моей машины расположилась в ожидании группа молодчиков, из тех, что сейчас патрулируют улицы. Они ударили меня чем-то по лицу, а потом заперли в камере. Не спрашивай меня, где, не имею об этом ни малейшего понятия. Какой-то дом в окрестностях Легаспи, скорее всего, один из народных домов, в которых засели эти вконец распоясавшиеся коммунисты.

– Это были коммунисты?

– А что, между ними и всеми остальными есть какая-то разница? Все одно, отбросы…

Он дернулся от боли, когда Луис попытался продезинфицировать рану на щеке.

– Потерпи, Эусебио. Порез глубокий, его нужно обработать, – на какое-то время де ла Торре умолк, занятый раной, но потом продолжил: – Разница есть, и большая. Хуже всех, насколько я понимаю, анархисты.

– А я тебе говорю, все они одинаковы, сукины дети, бездельники и бродяги, вот они кто, все без исключения.

И он снова дернулся от боли.

– Расслабься, я уже заканчиваю. Крепко тебе врезали, считай, раскроили все лицо.

– Ублюдки… – последовала новая вереница яростных ругательств и оскорблений, заставившая донью Брихиду перекреститься. – Я потерял сознание. А когда пришел в себя, то увидел, что очутился в пустой вонючей каморке. Меня держали там несколько часов без питья и еды…

Помогая мужу снять штаны, донья Брихида увидела, что он обмочился, но комментировать этого, разумеется, не стала.

– А почему тебя задержали, ты знаешь?

– Никто мне ничего так и не сказал. Но это точно были не штурмовики и не Гражданская гвардия. Просто какие-то вооруженные варвары.

– Как тебе удалось выбраться оттуда?

– Судя по всему, они выяснили, что я действительно врач, и сказали, что я могу отправляться домой и ждать там дальнейших указаний, – он повысил голос и отчаянно махнул рукой. – Дескать, они позаботятся поставить меня на службу Республике. Меня выкинули на улицу и отпустили у входа в метро, дав несколько сентимо на билет, – он понизил голос почти до неразличимого шепота, и донья Брихида вся обратилась в слух. – Ты и представить себе не можешь, какой стыд я пережил, возвращаясь домой, Луис, представить себе не можешь…

Его глаза налились слезами, но он сдержался, гордо поднял голову и засопел.

– У меня отобрали машину, одежду, украли часы и деньги.

Донья Брихида вздрогнула и прижала руку ко рту.

– Боже правый, и часы…

Никто не обратил на нее внимания. А дело было в том, что часы, которые ее муж носил в жилетном кармане, принадлежали ее деду, а после него – ее отцу. Утрата семейной реликвии отозвалась болью в ее душе.

– Что ж, Эусебио, так сегодня обстоят дела. Радуйся, что остался жив. Сейчас тебе нужно отдохнуть и забыть об этом неприятном эпизоде.

– Как только я смогу двигаться, я подам заявление на эту нахальную шайку.

– Ты ничего не сделаешь, Эусебио. Оставайся дома, не дергайся, приходи в себя и никуда не ходи. Я же сказал тебе утром, что ситуация с каждым часом становится хуже.

– Ты что, думаешь, что я оставлю это вот так? Моя машина и часы уж точно стоят того, чтобы потрудиться написать заявление в полицию. А мое достоинство, Луис, а? Мое достоинство! Как быть с ним? Сидеть сложа руки и ничего не предпринимать?

Луис де ла Торре повернулся к донье Брихиде, но та жестом дала понять, что не в силах переубедить своего мужа. Тогда он снова посмотрел на лежащего в кровати друга.

– Я поправил тебе нос, насколько это было возможно, что же до ребер, то им нужен покой, Эусебио. Думаю, что несколько дней постельного режима помогут тебе взглянуть на ситуацию по-другому.

– Про Исидро что-нибудь слышно? Сегодня утром я попытался дозвониться до Никасио Саласа, но он не взял трубку…

– Как раз перед тем, как позвонил твой сын Хуан, я разговаривал с Маргаритой. Она ничего не знает, – он на мгновение остановился, задумавшись. – Эусебио, будь поосторожнее с Никасио.

– Почему?

Тот странно скривился.

– Просто имей в виду, что с ним нужно быть осторожным. Я ему не доверяю, и тебе не следует.

Донья Брихида, побледнев, шагнула к кровати.

– С Исидро что-то случилось?

Луис хмуро обернулся.

– Его забрали сегодня утром прямо от дверей церкви, и с тех пор о нем ничего неизвестно.

– Боже мой, что с нами всеми будет?

Дон Эусебио проигнорировал стенания своей супруги.

– Зайди ко мне завтра после работы, расскажешь, как там дела в больнице.

Луис де ла Торре отрицательно покачал головой.

– Нет, Эусебио, завтра я в больницу не пойду. Марта уже складывает вещи, чтобы на рассвете уехать из Мадрида. Мы вернемся, когда все успокоится.

Дон Эусебио посмотрел на него со смесью возмущения и неверия.

– Я не позволю никому выгнать меня из моего дома, – презрительно сказал он.

Луис де ла Торре собрал свои медицинские инструменты и отошел от кровати, подойдя к ожидавшим его женщинам.

– Будьте очень осторожны.

Донья Брихида проводила друга мужа до дверей и попрощалась с ним. Потом вернулась к кровати, на которой восстанавливал силы дон Эусебио.

– Ты будешь подавать заявление? – спросила она, делая вид, что поправляет простыни.

– Ты же слышала, что сказал Луис?

– А машина? – взвилась она. – Святые небеса, она же была совсем новой! А часы? Неужели ты позволишь им оставить себе часы? Ты же знаешь, что это часы моего отца…

– Ты можешь умолкнуть и сделать так, чтобы я тебя не видел? Ты утомляешь меня своим присутствием.

Грубость застала донью Брихиду врасплох. Она резко выпрямилась, скрестив руки на животе, словно сведенном судорогой, вздернула подбородок и сжала губы, втягивая воздух и пытаясь сохранить давным-давно утраченное достоинство. Затем развернулась и направилась к двери.

– Тереса, пойдем, твоему отцу нужно немного отдохнуть.

Тереса вышла, давя в себе ярость, вызванную публичным унижением матери. Та никогда не спорила с мужем, позволяя ему делать все, что вздумается, а он обращался с ней как с собакой. Ее мать действительно звезд с неба не хватала, но Тересу приводило в ярость то презрение, с которым отец относился к ней и которое та принимала с жалким смирением.

Первый след

Я впервые очутился в этом городе, которому должен был бы в полной мере подходить эпитет «спальный район», но увиденное мной говорило о том, что Мостолес живет полноценной жизнью. Следуя дорожным указателям, я направил машину в сторону судебного квартала, соседствовавшего, если верить Google, с мэрией и парковкой. Поставив автомобиль, я двинулся пешком в центр старого города – место, откуда село, где проживало чуть более трех тысяч жителей, разрослось в семидесятые годы во всех направлениях, превратившись в двухсоттысячный город. Согласно собранным мной сведениям, в тридцатые годы центром Мостолеса были часовня Пресвятой Девы Марии, церковь Вознесения Девы Марии и площади Аюнтамьенто и Прадильо. На последней располагался фонтан «Рыбы» – по всей видимости, тот, где семьдесят четыре года назад мои герои Андрес и Мерседес сделали свой семейный снимок. К моему удивлению, несмотря на все перемены в жизни города, фонтан вроде бы оставался на прежнем месте.

Сориентировавшись в хитросплетении улиц с помощью попавшейся мне на пути пары, я добрался до часовни. Спустился по крутому склону, усаженному по краям жидкой и неровной линией деревьев, и оказался в тени святого места. Вышел на перекресток. Посмотрел по сторонам и обнаружил справа малюсенькую площадь с аккуратными клумбами и отдельно стоящими деревцами. В центре ее располагался фонтан. Чтобы развеять последние сомнения, я спросил у проходившей мимо меня женщины, толкавшей перед собой коляску с ребенком:

– Это фонтан «Рыбы»?

– Да, сеньор, он самый.

Поблагодарив ее, я подошел к восьмиугольной чаше, в центре которой на гранитном пьедестале расположилась пара бронзовых рыб, плюющихся струями воды. Перешагнул через цепи, служившие условной оградой, едва доходившей мне до колена. Прикоснулся к каменному бортику и почувствовал, как меня захлестнуло странное чувство. Я закрыл глаза и попробовал отгородиться от окружающего шума, голосов, людского присутствия и гула моторов, чтобы перенестись в то воскресное утро июля 1936 года, когда Андрес и Мерседес на этом самом месте позировали перед стоявшим на треноге древним фотоаппаратом из тех, у которых фотограф на некоторое время исчезал под тканевым пологом, чтобы сфокусировать камеру и запечатлеть момент, лица, жесты.

– Улыбнитесь немного, вы слишком напряжены.

И Мерседес с Андресом улыбнулись, переглянулись и расслабились.

– Не двигайтесь… вот так, и-и-и…

Вспышка – и фотография готова. Они навсегда запечатлены в черном и белом на тонком листе плотной бумаги. Я задался вопросом, о чем думали эти люди в то роковое для испанской истории 19 июля. Судя по их спокойствию, они и не подозревали, что в тот самый момент началась жестокая война, которая навечно оставит свой отпечаток на каждом испанце. Я почувствовал глубокую симпатию к этой паре, захотел узнать и разделить (пусть хотя бы в воспоминаниях) их переживания и печали, которых, судя по лаконичным письмам Андреса, на долю супругов выпало немало, выяснить, сбылось ли его желание, о котором он писал в конце каждого из своих посланий: «Когда все это закончится, мы снова будем вместе, станем одной семьей и вернем нашу жизнь, жизнь, в которой мы были счастливы, были одним целым, пока чужая война не разлучила нас».

Стоя на том самом месте, где была сделана попавшая мне в руки фотография, где-то совсем недалеко от их дома, я думал о том, удалось ли им выжить, ходят ли где-то рядом их потомки, которым выпала совсем другая доля, нежели их родителям.

Вдруг ощущение чего-то чужеродного вырвало меня из моих раздумий. Я открыл глаза и почувствовал себя оглушенным, словно только что совершил путешествие во времени. На меня, невинно улыбаясь, смотрела какая-то девочка.

– Привет!

– Привет! – ответил я, не понимая, как себя вести.

– Тебе нравится этот фонтан?

– Да… конечно.

– Мне тоже, – она перегнулась через бортик, чтобы посмотреть в воду. – Жаль только, рыбок в нем нет. Раньше были.

– Вот как? Ты отсюда?

Она покачала головой.

– Я родилась в Бойро, рядом с часовней Сан-Рамон-де-Беало. Мой дом там.

– А… – ответил я немного растерянно.

Я оглянулся, пытаясь понять, неужели она пришла одна.

– Ты сама сюда пришла?

– Нет, с бабушкой.

От ее взгляда я почувствовал себя неловко. В ее глазах переплетались уверенность взрослого человека и детское любопытство, которое не видит преград на своем пути.

– Ты писатель?

Я удивленно посмотрел на нее.

– А что, это так заметно?

– Конечно, это видно по твоим глазам.

– Хм… не знал.

– А о чем ты пишешь?

– Этого по моим глазам не видно?

Девочка не ответила. Лишь отвела с лица прядь волос. И тут же все встало на свои места.

– Я тебя уже видел…

– Сегодня утром, – ответила она с улыбкой, – когда ты сидел за компьютером.

Я понял, почему она решила, что я писатель.

– Так значит, это ты была в том окне. Как странно, что мы снова встретились здесь. Как тебя зовут?

– Наталья.

– А меня – Эрнесто. Очень приятно, Наталья! Теперь я буду знать, как зовут глаза, которые я вижу по ту сторону стекла.

В то же мгновение девочка отвела взгляд.

– Мне пора. Пока.

И, не сказав больше ни слова, перепрыгнула через цепь и убежала.

Чуть поодаль ее ждала старушка. Она взяла девочку за руку, обе женщины посмотрели на меня и улыбнулись. Я подумал, что ее-то я и видел сегодня утром за стеклом рядом с моей маленькой соседкой. Прежде чем уйти, девочка еще раз обернулась и наградила меня удивительно взрослой улыбкой.

Я посмотрел на часы и увидел, что до назначенной встречи оставалось ровно десять минут.

Спустя несколько мгновений я уже был возле мэрии. Следуя указаниям служащего в окошке информации, поднялся на четвертый этаж в архив. На двери висела табличка: «Входите без стука». Я открыл дверь и вошел. За столом сидела женщина.

– Доброе утро! Я договаривался о встрече с архивариусом Кармен.

Женщина встала.

– Это я, – она любезно протянула мне руку. – Вы, я так понимаю, Эрнесто Сантамария, верно?

Она предложила мне сесть напротив. Ей было сорок с небольшим, короткая стрижка, маленькие, но очень живые и внимательные глаза, привыкшие тщательно оценивать все, что видят. Я уже говорил с ней по телефону. Задавшись целью разузнать что-нибудь об Андресе и Мерседес, я первым делом подумал об историческом архиве. Но она сразу предупредила меня, что у них нет сведений об отдельных лицах (даже кадастровых записей), потому что в октябре 1936 года, перед тем как националисты вошли в Мостолес, республиканцы уничтожили все документы.

– Какая жалость, – сказал я, услышав, что такая большая часть истории города была утрачена.

– Войны не только разрушают жизни и семьи, но и уничтожают прошлое, оставляя пробелы, которые невозможно заполнить. И Мостолес, к сожалению, не стал исключением из этого страшного правила.

Она говорила спокойно, без упрека, но с грустью, характерной для тех, кто хорошо сознает, сколь ценные материалы были утрачены.

– Это те люди, о которых я вам говорил, – я достал фотографию и показал ей. – Если не ошибаюсь, снимок был сделан у фонтана «Рыбы», из чего я сделал вывод, что речь идет о местных жителях.

– Да, это тот самый фонтан, он расположен здесь неподалеку.

– Я видел его по пути к вам.

Она молча разглядывала фотографию.

– Может быть, они жили здесь. В то время туризм был не в моде, да и фотографии делали не так, как сейчас, когда люди снимаются по любому поводу в каждом месте, куда их заносит судьба. Такие портреты – своего рода исторический документ.

– Думаю, то же самое станет и с нашими фотографиями лет через семьдесят.

Она улыбнулась, не отрывая взгляда от снимка.

– Одному Богу ведомо, что будут думать люди о наших фотографиях через семьдесят лет. Мы этого точно не узнаем.

Я перевернул портрет и прочитал надпись карандашом.

– Видите, фотография датирована днем начала войны. Он, скорее всего, вступил в ополчение и уехал из Мостолеса, потому что в период с сентября по октябрь 1936 года писал жене письма.

– Я уже сказала, что мало чем могу помочь, – она подняла взгляд и пристально посмотрела на меня. – Почему вы так заинтересовались ими? Это ваши родственники?

– Нет-нет. Все гораздо проще, ну или сложнее, как посмотреть. Я писатель и думаю, – я пожал плечами, чувствуя неловкость человека, который пытается объяснить что-то, чего сам не понимает, – что, возможно, было бы интересно рассказать их историю. Но пока все, что у меня есть, – это вот эта фотография и восемь малосодержательных писем.

– А почему бы вам не поговорить со здешними стариками, теми, кто родился и вырос в Мостолесе? Они наверняка смогут навести вас на след ваших героев, если, конечно, они отсюда.

– Тех, кто пережил войну, наверняка осталось немного.

Женщина понимающе улыбнулась.

– Хотя в это сложно поверить, еще тридцать лет назад Мостолес был крошечным городком, а в таких местах история всегда передается из уст в уста. Возможно, вы не найдете прямых свидетелей, но их дети и даже внуки слышали истории о войне от своих предков. Это единственное, что я могу вам посоветовать.

– Я не знаком ни с кем из местных жителей, родившихся в Мостолесе, я вообще никого здесь не знаю. И не понимаю, с чего начать.

Архивариус сплела пальцы, пристально глядя мне в глаза, оценивая, словно какой-нибудь исторический документ, прежде чем каталогизировать его и занести в архив. Затем взяла бумажку, написала на ней имя и телефон и протянула ее мне.

– Это телефон человека, который сможет вам помочь. Он врач в здешней поликлинике. Его отец и дед тоже всю жизнь проработали в этом городе врачами, причем единственными на весь город. Вот его имя и телефон. Позвоните ему и скажите, что вы от меня. Уверена, он с радостью поговорит с вами.

Я распрощался с архивариусом, поблагодарив ее за уделенное мне время, вышел, достал мобильный телефон и набрал написанный на бумажке номер. Мне ответил сильный и уверенный голос.

– Карлос Годино?

– Да, слушаю.

Я представился, сказал, от кого звоню, и попытался коротко объяснить ему, в чем мой интерес.

– Я мало что могу рассказать вам, почти что ничего. Мои родители умерли несколько лет назад, а из дедушек и бабушек жива только бабушка по отцовской линии, но она в войну была не в Мостолесе. Бедняжке уже очень много лет, и она начинает впадать в старческий маразм.

Я молчал, не зная, настаивать ли на встрече. Мой собеседник, должно быть, почувствовал это и великодушно сказал:

– Я освобожусь через полчаса. Если хотите, можем выпить кофе и поговорить.

Я согласился, хотя надежда разузнать еще хоть что-то была невелика. Взял такси до оговоренного места, поликлиники «Дос-де-Майо». На стойке информации попросил сообщить доктору Годино, что приехал. Подождал десять минут. К моей собеседнице-администратору подошел какой-то мужчина, та показала на меня, и он стремительным шагом направился в мою сторону. Приблизившись, он широко улыбнулся и протянул руку.

– Это вы мне звонили?

– Да. Меня зовут Эрнесто Сантамария.

Меня впечатлила сила его рукопожатия и вообще его внешний вид: высокий красавец, одетый в спортивного кроя куртку, белую рубашку, фирменные джинсы, обутый в безукоризненно начищенные туфли. Мы с ним были примерно ровесниками, но его волосы, в отличие от моих, и не думали редеть и седеть.

– Кофе?

Мы вышли на улицу, беседуя ни о чем. Зашли в красивую просторную кофейню. Он предложил сесть за столиком в глубине, рядом с окном.

– Вы сказали, что вы писатель.

– Да. Не то чтобы состоявшийся, но ежедневно стремящийся им стать.

– Вас уже печатали?

Проклятый вопрос. Как я ни сопротивлялся, он снова выбил меня из колеи. Путаясь в словах, краснея, опуская к полу глаза, в общем, всем своим видом демонстрируя неуверенность, я рассказал ему о своем единственном опубликованном романе. Его озадаченное лицо, со всей очевидностью показывавшее, что он никогда о нем не слышал, в очередной раз продемонстрировало всю ничтожность моего творчества.

– Так что именно вы хотели узнать? Вряд ли я смогу рассказать вам что-то, чего не смогла открыть Кармен. Все свои знания я черпаю у нее.

Совладав со своим приступом малодушия, я достал фотографию Андреса и Мерседес. Он взял ее и внимательно изучил.

– Это фонтан «Рыбы». Он находится на площади Прадильо, рядом с мэрией.

– Я знаю, я уже там был. Но меня интересует не фонтан, а люди на фотографии.

– Это ваши родственники?

Я отрицательно покачал головой. Этот человек был слишком резким, слишком стремительным, его энергия сбивала меня с толку, мешая сформулировать мысль.

– Мне известны только их имена: Андрес Абад Родригес и Мерседес Манрике Санчес. Кроме того, я знаю, что они жили на улице Иглесиа, скорее всего, были женаты, на фотографии четко видно, что она беременна, – я показал пальцем на живот. – Наконец, я знаю, что у Андреса был брат по имени Клементе и что фотография была сделана 19 июля 1936 года.

Пока я говорил, он рассматривал фотографию со все большим интересом.

– Я хотел бы выяснить, что произошло с этой парой в годы войны и после нее, если им удалось выжить.

– Где вы взяли эту фотографию?

– Это так важно?

В первый раз за всю нашу встречу он почувствовал себя неловко. Выдавив улыбку, он с извиняющимся видом вернул мне снимок.

– Нет, конечно. Но я не знаю, чем могу вам помочь. Здесь много людей по фамилии Абад и Родригес…

– Архивариус так мне и сказала. Но еще она сказала, что вы сын и внук врачей, которые всю жизнь проработали в этом городе с тех пор, когда он был еще совсем крошечным.

– Сын, внук и правнук, – ответил он с гордостью. – Мои отец, дедушка и прадедушка лечили жителей Мостолеса еще в те времена, когда на все село был только один врач. Теперь им на смену пришел я, но работаю уже не в одиночку. Все мои предки по материнской и по отцовской линии родились здесь, и мои дети тоже уроженцы этого города. Только мы с женой выбиваемся из общей картины: оба родом из Мадрида, – он отхлебнул кофе, поставленный на стол официанткой. – Как я уже сказал вам по телефону, единственной, кто остался в живых на сегодняшний день, является моя бабушка по материнской линии, – он задумчиво щелкнул языком, – но не знаю, будет ли вам от нее польза. Порой она не в состоянии вспомнить даже моего имени.

– Архивариус предположила, что вы могли слышать от местных старожилов какие-то байки, истории, рассказы о том, что происходило здесь в то время.

Он покачал головой, давая мне понять, что ничего не знает.

– Я, конечно, много чего слышу. Старики на приемах говорят о прошлом, потому что помнят его лучше настоящего, но, будем откровенны, я не особо их слушаю. Стоит проявить чуть больше внимания, и они никогда не уйдут, хуже того, они будут являться к вам на прием каждый день. Делать им нечего, все время принадлежит им, и, если врач или директор отделения банка, где они держат свои сбережения, покажут, что готовы их слушать, они так и будут сидеть и говорить о своей жизни.

Я опустошил свою чашку с кофе чуть ли не одним глотком. Мне захотелось уйти. Я был разочарован. После того как я поговорил по телефону с архивариусом, я пообещал себе не питать иллюзий, и все же размечтался о том, что нащупаю какой-то, пусть крошечный, след, чтобы пролить свет на судьбу Мерседес и Андреса.

– Что ж, Карлос, я больше не буду отнимать у вас время. Большое спасибо, что так любезно согласились встретиться.

Я убрал фотографию в папку.

– Подождите, запишите мне их имена и фамилии. Я поспрашиваю у местных стариков, вдруг они что-нибудь знают, но обещать ничего не буду. Из тех, кто прошел войну и до сих пор жив, остались или те, кто был еще ребенком и почти ничего не помнит, или те, кто совсем выжил из ума. Годы никого не щадят.

Я записал ему имена своих героев, собственное имя и номер мобильного телефона.

– Если вам удастся что-нибудь выяснить, все, что угодно, сразу же звоните. Меня действительно очень интересует эта пара.

Поспорив для приличия, кто будет платить по скромному счету, мы распрощались в дверях кафе. Когда я вернулся домой, Роса уже ушла, так что я был совсем один. И это меня обрадовало. Я направился прямо к письменному столу. Закрыл дверь, поставил Баха и устроился в кресле с «Графом Монте-Кристо» в руках. У меня не было сил садиться за компьютер. Прежде чем углубиться в книгу, я посмотрел через стекло на окна квартиры напротив. За кружевным тюлем горел свет, но новых соседок видно не было.

Увлеченный зловеще-хитроумными замыслами Эдмона Дантеса, я не сразу понял, что переменилось в комнате. Оторвавшись от книги, я с трудом осознал, что это гудит мобильный телефон. Я поднялся и бросился к своей куртке, висевшей на спинке стула, чтобы достать его. Посмотрел на номер, высветившийся на экране, – он был незнакомый.

– Да?

Слушая, как человек по ту сторону телефона представляется, я чисто механически взглянул в окно напротив. Мне показалось, что там что-то мелькнуло, но я тут же отвлекся, потому что звонившим оказался Карлос Годино.

– Эрнесто, у меня для вас хорошие новости. Я показал имена ваших героев своей бабушке Хеновеве. Я уже упоминал, что с головой у нее все очень плохо, но, когда речь идет о далеком прошлом, у стариков, как я и говорил сегодня утром за кофе, с памятью все в порядке. Для них все это было словно вчера. Когда она услышала их имена, то изменилась в лице. Думаю, вам будет интересно послушать то, что она расскажет.

Опасаясь напугать Карлоса чрезмерной радостью, я сдержал себя, широко улыбнувшись и сжав в кулак ладонь свободной руки.

– Она их помнит? Знает что-нибудь о них?

– Оказывается, они были соседями, жили дверь в дверь. На момент начала войны моей бабушке было десять лет. Но лучше будет, если она сама вам все расскажет.

Вся неприязнь к этому, как мне сначала показалось, высокомерному человеку исчезла, меня переполняли теплые слова благодарности.

– А ее это не слишком утомит? – спросил я, натужно изображая озабоченность.

– Да нет, она будет очень рада. И вы окажете большую услугу и ей, и бедняжке Дорис, которая за ней ухаживает. Ведь единственное развлечение моей бабушки – сидеть и смотреть на улицу в окно. Телевизор ей надоел. Ей пойдет на пользу поговорить с тем, кто готов ее выслушать.

Мы договорились встретиться на следующий день в пять часов вечера у фонтана «Рыбы». Дом его бабушки стоял неподалеку, и Карлос пообещал отвести меня к ней. Я несколько раз поблагодарил его за участие. Повесив трубку, я почувствовал себя немного не в своей тарелке: я не мог поверить, что нашел первую ниточку того клубка, в который сплелась жизнь людей на портрете. Я еще раз посмотрел на фотографию, прислоненную к монитору. Сел на стул, чтобы оказаться поближе, положил руку на стол и оперся подбородком о кулак.

– Андрес и Мерседес, – пробормотал я радостно, – если вы поведаете мне вашу историю, я напишу ее и клянусь, что это будет лучшим из всего, что я когда-либо писал.