Читать книгу Свет для Бессмертного - - Страница 3

Алисия.

«Месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным»

– Ты хоть знаешь, кому принадлежит клуб, где ты работаешь, Алисия? Ты знаешь, кому принадлежат все клубы этого города… и сам этот чёртов город?

Голос Мии глухо плыл сквозь сизый дым и душную тишину нашей маленькой кухни, словно ей приходилось проталкивать слова через смог ночной усталости. Мы сидели на полу – колени к коленям, разбросав диванные подушки, рядом валялись пустые коробки из-под остывшей пиццы и полупустая бутылка дешёвого вина. Пол под подушками всё равно оставался ледяным, и этот холод, казалось, поднимался вверх по позвоночнику, запутывался в рёбрах. За окном фонарь полосовал наши лица жёлтыми мазками света, будто мы сидели не в съёмной квартире на окраине, а под лампой в допросной.

– Мне казалось, ты говорила, что они бизнесмены. Инвесторы, – я перевела взгляд на узор бокала, пряча за ним дрожь пальцев.

– На бумаге – да, – Мия хмыкнула, плавным красивым жестом стряхнула пепел и глубоко затянулась. – Но фактически – все принадлежит мафии. Они – Каморра. Имена таких людей, как братья Ломбарди, не пишут на вывесках. Но они всегда стоят за всем, что пахнет деньгами. И за всем, что пахнет кровью.

Имя Ломбарди ударило в тишине, и мне почему-то стало тревожно. В тени от жалюзи по стене качнулась длинная тёмная полоса – как если бы некто протянул длинную руку.

– Ломбарди, – выдохнула Мия, и у меня по спине побежали мурашки. – Они держат этот город за горло. И чем сильнее он дёргается, тем крепче они сжимают.

Она дотронулась до горлышка бутылки и оттолкнула её ногой, стекло тонко звякнуло.

– Анджело Ломбарди, – сказала Мия почти беззвучно. – Старший из них троих, глава семьи. Он стал доном всего в двадцать два. Не потому что хотел – потому что должен был. Потому что никто другой не осмелился бы и никто бы не смог.

Она рассказывала дальше, и понемногу слова обретали плоть. Перед глазами вставали сцены, от которых хотелось отвести взгляд и зажмуриться, но я не могла.

Сальваторе Ломбарди – отец Анджело и прежний дон Каморры – был не просто жестоким. Он был чудовищем, садистом с железными нервами, у которого любовь к контролю пахла холодным металлом и палёной кожей. Для него мальчики были не сыновьями, а заготовками, которые следовало «закалить». Он запирал их в подвалах особняка – сырость, ржавая вода, цепи на крюках, мигающая лампочка под потолком. Там, где стены помнили множество мучительных стонов, он устраивал им экзамены.

Он ломал мальчикам рёбра и ждал, кто первым научится дышать сквозь боль. Вдавливал лицами в цемент, слушая, как скрипят зубы о холодный бетон. Втыкал ножи – неглубоко, нарочно – чтобы не покалечить, но растянуть пытки. Гасил сигареты об их запястья и плечи; вытягивал ногти столько раз, что кожа на кончиках пальцев сморщилась и стала тонкой, как старый пергамент. Держал без еды трое суток, а на четвёртые бросал сыновьям под ноги миску сырого мяса, наблюдая, кто первый опустит голову.

Его паранойя была бездонной: он видел врагов в собственной плоти и крови и смеялся, когда кто-то из мальчиков срывался на крик. Сидел в кожаном кресле, словно зритель в первом ряду, и наслаждался спектаклем, где каждый вдох оплачивался кровью. Он хотел выжечь из них человека. Оставить только кость, сталь и ледяной инстинкт.

Но Анджело не плакал. Никогда. Он смотрел отцу в глаза с кровью во рту и молчал, как каменное изваяние. Умирал понемногу каждый день и воскресал ещё сильнее.

И однажды – Анджело забрал всё.

В ту ночь Совет собрался в общем зале их дома: сигары, старый выдержанный виски, тяжёлые кресла и привычная рутина власти. Мягко распахнулась дверь, и Анджело вошёл спокойно, также как входил каждый вечер до этого. Его глаза были тёмными, тяжёлыми, как омут, и в них не отражалось ничего человеческого. Взгляд был мёртвым, ровным, холодным, будто сама смерть пришла в зал, чтобы занять своё место. Он подошёл к отцу, достал нож и одним резким, уверенным движением провёл лезвием от уха до уха. Кровь ударила фонтаном, забрызгала стены и пол. Пока Совет задыхался от ужаса и шока, Анджело сел в ещё тёплое кресло, вытер руки платком и спокойно сказал:

– Теперь Каморра – это я.

С тех пор прошло два года. И на два года воды Гудзона окрасились в темно-красный. Анджело не просто боролся за власть – он выжигал сопротивление, как хлоркой уничтожают плесень. Пытки стали его искусством. Он не просто убивал – он смотрел человеку в глаза до самой последней секунды, ловил момент, когда свет в зрачках гаснет, будто щёлкнул выключатель. Он вырезал предателей так же, как хирург вырезает опухоль: точно, холодно и без суеты. Империя Ломбарди возрождалась на крови и костях – и процветала.

Официально Каморра владела отелями, ресторанами, элитными клубами, транспортом. Но настоящие деньги текли с проституции, торговли живым товаром, продажи оружия и, главное, наркотиков. Город захлестнуло. Никто не смел противостоять молодому наследнику Сальваторе. Потому что каждый знал: если Анджело посмотрел в твою сторону – у тебя есть две ночи. Потом тебя находили в реке с выколотыми глазами… или не находили вообще.

– В ту переломную ночь Марио стоял рядом, – голос Мии стал чуть ниже, – На шаг позади брата. Но по его глазам было видно: он будет рвать глотки голыми руками, если кто-то моргнёт не в ту сторону. Умный до пугающего. Блестящий адвокат днём, и бесстрастный палач ночью. Он всегда говорит спокойно, почти ласково. А потом режет. Так, чтобы не сразу. Марио точно знает, куда ударить, чтобы боль раскрывалась постепенно, как цветок, – и не отпускала.

Я видела, как она смахнула невидимую пылинку с колен – жест, чтобы успокоить дрожь в руках.

Я сжалась, представив их рядом. Два монстра. Один – холодный огонь, второй – обжигающий лёд.

– А младший? – прошептала я.

– Лука. Ему шестнадцать. И он смотрит так, будто знает, как ты умрёшь. Его не учили жалости, его учили видеть слабость и давить на неё. Он хладнокровен и пугающе тих…Он наблюдает, запоминает и… улыбается.

Не как подросток. Не как ребёнок, впервые увидевший кровь и ещё не прочувствовавший, что это. А как сукин сын, которому понравилось.

Говорят, однажды в одном из клубов, где Лука отдыхал с братьями, – среди огней, громкой музыки и дешёвого парфюма – пьяный посетитель схватил танцовщицу за запястье. Грубый, с хриплым смехом и наглыми пальцами. Девушка дёрнулась, но он только сильнее сжал, потянул к себе, что-то прошипел ей в ухо. Лука увидел. Но никто в зале даже не подумал остановить его, когда он поднялся со своего места. Высокий и мускулистый для своего возраста, чёрная футболка, руки в карманах, походка неторопливая, спокойная. Будто он просто идёт за очередной бутылкой пива.

Но Лука подошёл к столику и посмотрел на мужчину. На его руку, сжимающую запястье девушки. И не произнеся ни слова, схватил его за кисть. А потом начал ломать пальцы. Медленно. Один за другим, с характерным хрустом. Сначала раздался визг, потом мат, после перелома третьего пальца жертва просто умоляла, после четвертого – выла в агонии. Лука не говорил ни слова.

Он просто смотрел в глаза мужчине и продолжал, пока тот не начал захлёбываться в собственном страхе. Когда всё было кончено, подросток просто сел рядом. Положил локти на стол, упёр подбородок в кулаки и стал наблюдать.

Не со злобой, не с яростью. А с холодным, пугающим интересом. Словно перед ним корчился не человек, а подопытный. Будто он хотел понять – в какой момент боль становится абсолютной. И только спустя минуту Лука медленно повернулся к девушке. Скользнул по ней взглядом снизу вверх и улыбнулся.

Тихо. Почти нежно. Больше в этом клубе никто не смел дотронуться до женщин. Никогда.

…А шёпот и слухи после той ночи ещё долго гуляли по залам Вероны: кто-то клялся, что слышал, как суставы хрустели громче музыки, кто-то утверждал, что улыбка младшего из братьев Ломбарди в тот момент была красивее любой молитвы и страшнее любого проклятия. Столик, у которого всё произошло, потом выкинули – в дерево въелись следы крови и пота, не поддаваясь ни спирту, ни щелоку. Танцовщица уволилась через неделю и исчезла… Говорят, её видели с чемоданом у остановки ночного автобуса.

– А Стефано? – спросила я, не зная, почему произнесла его имя, и замерла в напряжении, испугавшись того, что могу услышать.

Мия выдохнула дым:

– Стефано им не родной по крови, но они сделали его своим братом. Шесть лет назад, Стефано было всего пятнадцать, когда его семью убили. Тогда было неспокойное время, и Нью-Йорк тонул в крови, потому что кланы делили территории. Солдаты клана Ндрангета, заклятые враги Ломбарди в те годы, напали на дом Джулиано Бьянки – старейшего члена Каморры, и вырезали всю семью Стефано: отца, мать и сестру. Их дом стал братской могилой.

Когда Анджело приехал на место – поздно, слишком поздно – он не ожидал, что найдёт выжившего. Но Стефано был там. Раненый, измазанный кровью с головы до ног, с ножом в руке. Стоял среди груды мертвых тел, отбиваясь до последнего. Не ради мести. А ради того, чтобы не умереть, не сдаться, не стать никем. Анджело увидел это. Подошёл и протянул руку. И Стефано – не мальчик, не сирота, но будущий зверь – принял её. С тех пор он был с ними. Стал их оружием. Их мечом. Волей Каморры на улицах. Бьянки был на волосок от гибели, но смог устоять на самом краю – и в ту ночь, среди трупов и тишины, родилось его новое имя – Бессмертный. С тех пор его считают крестником самой Смерти, прикоснувшимся к её ледяному лику и отвергнувшим её холодный поцелуй.

Мия умолкла, а я в мыслях все ещё видела сцены этого ужаса: стены и потолок в кроваво-грязных разводах, мертвые лица людей, которые ещё несколько минут назад смеялись, разговаривали и просто жили. И среди всего этого хаоса юноша в рваной куртке, окровавленный, отчаявшийся, но не сломленный. Мальчик яростно, крепко сжимает в руке нож и бесстрашно смотрит в глаза своим убийцам, он знает, что умрёт, но не отступает. И когда высокая фигура в чёрном подходит, протягивая руку, он на мгновение видит не спасение – ошейник. И всё равно тянется. Не из покорности, из расчёта. Из холодной, как лёд, ярости: выжить сейчас, чтобы потом – свершить свою месть.