Читать книгу Не позволяй сломать меня - - Страница 1

«Самое страшное – не потерять любовь.

Самое страшное – осознать, что она всё

ещё есть, даже когда всё кончено.»

Как сказали бы классики, утро начинается не с кофе. Оно начинается с отражения в зеркале – безмолвного, но беспощадного. На лице – следы разочарования и жалости к самой себе. Солёные потоки слёз будто разъели её до болезненной красноты. Даже несмотря на жжение и боль, я не могла остановиться. Днём я умывалась слезами, а в мыслях снова и снова теряла всё, что так бережно выстраивала – кирпичик за кирпичиком, веря каждому слову, как прочному основанию.

С наступлением ночи плач уступал место бессоннице, кошмарам и полумраку, который прокрадывался под одеяло, напоминая: я здесь главный. Лицо в зеркале казалось чужим – словно на меня надели маску против воли. Я верила, что после всего, что случилось пять лет назад, мне больше никогда не придётся чувствовать такого отвращения к себе. Но жизнь, как всегда, диктовала свои правила. Даже мысли о Джорджи больше не вытаскивали меня из той ямы, в которой я оказалась.

Прошло чуть больше недели, как я живу в родительском доме у реки – теперь уже доме Аны. Она и Джорджи уехали через два дня, оставив меня наедине с собой. Я позволила сыну выбирать самому, и он решил вернуться с Аной.

Казалось, стоит остаться одной – и станет легче. Но я снова ошиблась. По вечерам я выходила на прогулки, рассматривала берёзы вокруг дома – как мы делали когда-то с мамой. В темноте деревья тянулись вверх, тонкие, холодные, как призраки. Но они больше не пугали меня, как в детстве. Напротив, в их неподвижности было что-то утешающее.

Ночи стояли чёрные, ветреные, пугающе тихие. Звёзды в хаотичном беспорядке завораживали, отрывая от мыслей. Я могла бродить часами, не думая ни о чём. Но стоило вернуться домой – и всё возвращалось. Иногда даже сильнее, чем прежде.

Я проваливалась в это состояние день за днём – как в трясину. Внешне всё было спокойно: река, тени деревьев, запах сырой земли. Но внутри – вязкая, немая безысходность. Я тонула.

Кейт поняла всё без слов. Я пыталась объясниться, сбилась, расплакалась – и она лишь сказала:

– Возьми столько времени, сколько нужно.

Работа и вечерние прогулки были единственными вещами, которые помогали мне не задохнуться. Первые дни я делала задачи на автомате, но вскоре начала теряться в чертежах, и, пусть на мгновение, дышать полной грудью – будто всего этого никогда не было. Тогда я попросила Кейт загрузить меня по максимуму.

С приближением Рождества, до которого оставалась всего неделя, исчезли даже самые стойкие полевые цветы. Дул резкий, колючий ветер, который срывал с деревьев последние листья и гнал их по серой, измятой волнами поверхности реки. В такие промозглые дни, когда по небу бежали тяжёлые, свинцовые тучи, я подолгу стояла у берега, наблюдая, как вода закручивает листву в хаотичном, будто нарочно бессмысленном танце. Домой я возвращалась только тогда, когда переставала чувствовать руки и ноги. До сих пор удивляюсь, как я не заболела.

Каждый день я разговаривала с Джорджи и Аной. С каждым звонком мне становилось всё труднее улыбаться сыну и находить объяснение, почему мама пока не может вернуться.

Ана, как всегда, не чувствовала границ. При каждом удобном случае она поднимала тему, которую я даже мысленно не решалась называть по имени.

– Он каждый день стоит у нашего дома, – говорила она. – Ждёт, надеется… просто поговори с ним, выслушай. Он ведь…

Но я не хотела слышать даже звука его голоса. Мне хватало голосовых сообщений и смс, что приходили до того, как я его заблокировала.

Кейт была на моей стороне. Он донимал и её: приходил в офис, задавал вопросы, просил помочь, умолял о встрече. Но Кейт не была бы собой, если бы позволила этому случиться. Она охраняла меня, как цербер. Один раз, по её словам, даже не выдержала и послала его к чёрту – была готова к увольнению. Так бывает, когда твоя подруга – упрямая идиотка, влюбившаяся в лживого начальника, а тебе приходится разгребать последствия.

Телефон на столе завибрировал, вырывая меня из чертежей нового отеля. Кажется, сеть принадлежала Теодору – наследство, доставшееся ему от отца.

Хоть как человек он вызывал у меня стойкое неприятие с самой первой встречи, отрицать не буду: в вопросах дизайна наши взгляды совпадали удивительно точно.

После нашего далеко не идеального знакомства ему, похоже, всё же пришлась по вкусу моя работа над его домом. С тех пор все новые проекты он без лишних колебаний передавал мне. Хочется верить, что не из-за какого-то странного чувства вины – которое, впрочем, едва ли знакомо людям с его напористыми, нахальными манерами.

Я набрала в грудь воздуха, на мгновение прикрыла глаза и потёрла их, пытаясь стереть не только сонливость, но и гнетущую тяжесть последних дней. Лишь после этого нажала “принять вызов”.

– Привет, – сказала я, поднося телефон к уху.

– Привет, ямочка, – прозвучал в динамике радостный голос Тима.

Я неосознанно улыбнулась – уголком губ, едва заметно.

– Я же просила не называть меня так, – проговорила я с притворной серьёзностью.

– Слушай, мне звонила Кейт, – перебил он, проигнорировав моё замечание.

– Ну конечно, – я устало цокнула языком.

– Она просто переживает за тебя.

Я тяжело выдохнула.

– Я знаю… – голос дрогнул. – И…

– Эй, – мягко прервал Тим, – ты же знаешь, я рядом. Расстояние – не повод держать все в себе. Звони. Рассказывай. Или просто молчи. Или плачь. Я всё выслушаю.

На последнем слове он тяжело вздохнул.

– Я знаю, – прошептала я и кивнула, хотя он не мог меня видеть. Наверное, к счастью – потому что по моей щеке уже скатилась первая слеза.

– Ты плачешь, – сказал он тихо.

– Прости, – всхлипнула я.

– Всё настолько плохо?

– Гораздо хуже, чем просто плохо.

– Он обидел тебя?

Я кивнула ещё раз, но ничего не сказала.

– Хочешь, созвонимся по видео? Ты мне всё расскажешь. К тому же я уже начинаю забывать, как ты выглядишь.

– Лучше приезжай, – выпалила я, не обдумав.

Повисла пауза.

– Эээ… – он, кажется, растерялся.

– Прости, я не хотела отрывать тебя от работы.

– Нет, нет, – быстро перебил Тим. – Я приеду. Возьму отпуск и приеду.

– Правда?

– Конечно. Мой друг в беде – как я могу оставаться в стороне?

Я снова всхлипнула.

– Я не знаю, как отплатить тебе за всё, что ты сделал для меня и делаешь.

– За что? За то что стараюсь быть хорошим другом?

– Мг, – еле слышно произнесла я.

– Просто пообещай, что однажды когда я тебе позвоню и буду плакать в трубку – ты сорвёшься и приедешь.

– Обещаю, – слабо рассмеялась я сквозь слёзы.

– Вот и отлично. Всё, целую тебя. Постарайся не раскиснуть до моего приезда, ладно?

– Да, да. Целую.

– До встречи, ямочка, – сказал Тим и положил трубку, оставив меня одну – в тишине, с разъедающей пустотой в груди, всматриваться в холодный металл телефона, когда-то подаренного мне Майклом.

Палец почти машинально скользнул к галерее. Это была его идея – сделать несколько фотографий. Я давно перестала снимать себя на камеру. В моём телефоне – сотни снимков Джорджи, чертежи, фотография ливня, застилающего окно кафе напротив офиса; чашка кофе с идеальной пенкой, где бариста нарисовал черепаху. Фасад старого здания в центре города, увешанный зеленью, словно сошедший с кадров фильма о постапокалипсисе. Палец дрогнул, но я не удержалась. Пролистнула – зная, что следующее фото причинит боль. И застыла, не в силах отвести взгляд.

На первом мы стоим, плотно прижавшись друг к другу – в мой день рождения. Я прислонилась щекой к плечу Майкла, а он смотрит на меня сверху, и его глаза скрыты в тени. Моё лицо заплакано, покраснело от слёз, но освещено мягким, золотистым светом ламп – и в глазах, несмотря ни на что, сияние. В тот момент я действительно была счастлива. По-настоящему.

Второе фото он сделал сам. Я лежу на нём сверху – заспанная, с растрёпанными волосами, которые рассыпались по его голой груди. Потому что перед этим он довёл меня до сильнейшего оргазма. Майкл обнимает меня за плечи, держит крепко – будто боится отпустить. И улыбается в камеру с такой наивной, детской радостью, будто получил то, о чём мечтал всю жизнь.

Третье – моё любимое. Я целую Майкла в уголок губ. Его глаза – это смесь желания, жадной страсти и той тихой, спокойной нужды, которая говорит больше любых слов.

Я не верю своим глазам.

Как человек, который на фото выглядит таким влюблённым, мог так безжалостно обманывать меня? И всё – ради того, чтобы защитить своего ублюдка-брата.

Мои челюсти сжимаются до скрежета – от злости, от боли, распирающей грудь изнутри.

Слёзы снова подступают, пощипывая уголки глаз. Я резко мотаю головой – бесполезный, отчаянный жест, будто он способен разогнать и слёзы, и мысли, роем жужжащие и разъедающие подкорку.

Несколько секунд держу палец над кнопкой «Удалить», но не нахожу в себе сил. Злюсь на себя за слабость, откладываю телефон и плетусь на кухню – варить очередную чашку кофе.

Проходя мимо гостиной, я неосознанно замираю у огромного рояля – точной копии того, что стоял в нашем родительском доме. Мама так любила играть, что папа привёз сюда второй – специально для тех летних месяцев, которые мы проводили в этом доме.

Я помню, как по утрам просыпалась под тихую мелодию: мама наигрывала её, чтобы разбудить нас. Она сидела, едва заметно покачиваясь в такт, полностью поглощённая звуками, и не замечала, как мы втроём – я, Ана и Натали – вставали с кроватей и с детским благоговением наблюдали за ней.

Я провожу ладонью по лакированной поверхности рояля, оставляя на ней след – и тут же словно слышу мамино строгое замечание. Она терпеть не могла, когда мы пачкали лак. Особенно злилась на Натали, которая обожала оставлять на крышке отпечатки своих ладоней. Тогда мама начинала причитать, с усердием натирая рояль до зеркального блеска.

Этот инструмент был её мечтой – далёкой, почти недостижимой в детстве. А когда ты всю жизнь стремишься к чему-то, что казалось невозможным, то, заполучив это, охраняешь как сокровище. Но нам, детям, этого было не понять.

Мои пальцы замирают. Я колеблюсь, но не решаюсь открыть крышку и коснуться клавиш – как будто прикосновение к ним могло разбудить слишком много болезненных воспоминаний. Вместо этого отступаю назад, тяжело выдохнув, и, не оглядываясь, устало плетусь на кухню.

Последние дни я почти не ем, ограничиваясь мутной жижей из порошка и воды, которая лишь отдалённо напоминает кофе.

Вчера я заметила, что в окнах по соседству загорелся свет. Похоже, у меня появились соседи.

Я сажусь на высокий стул, разглядывая знакомый, старый дом. Ещё в детстве он притягивал моё внимание. Помню женщину, которая жила там – она часто беседовала с мамой. Но кто там теперь – не знаю.

Через пару дней сюда приедут Кейт, Ана, Джорджи. И теперь ещё Тим. Мы вместе встретим Рождество.

К этому моменту мне бы следовало прийти в себя. Перестать расплываться на солёные потоки каждый раз, как случайно подумаю о Майкле.

Так больше нельзя. Я не имею права изводить себя из-за мужчины, который просто использовал меня, будто всё это ничего не значило.

Но внутренний голос протестует. Он один знает: что бы я себе ни твердила, какие бы мантры ни повторяла – я скучаю.

Безумно скучаю.

По тому Майклу, которого, как мне казалось, я знала.

По той себе, что дышала иначе, когда он обнимал. В его руках было умиротворение.

Чёрт!

Я делаю глоток кофе, и моё внимание привлекает ставня дома напротив, которая со стуком распахивается от порыва ветра и с глухим звуком ударяется о деревянный фасад. В следующую секунду в окне мелькает женская рука, быстро проскальзывая тряпкой вверх-вниз по стеклу.

Интересно, кто туда заселился. Не то чтобы я сейчас была готова заводить новые знакомства – скорее, просто непривычно видеть здесь кого-то после двух недель полной тишины. Настолько она здесь впиталась в воздух. Что не скажешь о моей голове – в ней по-прежнему царил хаос.

Ветви деревьев, изгибаясь под резкими порывами ветра, заскрипели, издав хруст. Я невольно перевела взгляд. Казалось, они вот-вот сломаются – словно хотят вырваться с корнем и улететь как можно дальше отсюда.

Как я их понимаю.