Читать книгу Не позволяй сломать меня - - Страница 7

Позавтракав и в последний раз прогулявшись к реке, мы с Тимом молча собрали вещи. Он арендовал чёрную машину с тускло поблёскивающим капотом и салоном, пропитанным затхлой смесью кофе, дешёвого одеколона – будто в нём когда-то часами разговаривали незнакомцы, разминая в пальцах бумажные упаковки от сендвичей с подгоревшим беконом. Не знаю, почему именно такая картина возникла в голове, стоило лишь опуститься в кресло.

Мы молча загрузили сумки в багажник и выехали – медленно, будто остатки ночных снов ещё не рассеялись и продолжали давить на плечи. Тим вёл машину, а я рассеянно смотрела в окно. Потом он начал говорить – тихо, спокойно, без нажима, словно обращаясь не ко мне, а в пространство между нами: в прозрачный утренний воздух, в туман над дорогой, в поля, медленно плывущие за стеклом. Он рассказывал о пустяках – как однажды случайно заперся в кладовке, заговорившись с заказчиком, и просидел там полчаса, пока его не освободил странный сосед, тот самый, что постоянно шляется возле квартиры, будто вынюхивая чужие секреты. И всё же – именно он его тогда и спас. О сериалах, которые он пересматривал вечерами в одиночестве. О каких-то мелочах, которые, казалось, мы обсуждали уже сотни раз, но звучало всё так, словно – впервые.

Я слушала. Без слов. С той усталой благодарностью, что возникает, когда тишина наконец-то перестаёт быть глухой и гнетущей. Когда кто-то просто говорит – не требуя ответа, не ожидая реакции. И эта речь – как ровный гул мотора – успокаивала. Не тем, что в ней содержалось, а тем, что в ней не содержалось: ни упрёков, ни вопросов, ни советов. Просто звук. Просто живое присутствие.

Между нами всё ещё оставалось что-то невыговоренное, тугое, как натянутая струна. Я знала: оно всплывёт, позже. Но сейчас – всё казалось терпимым. Он не давил, не расспрашивал, не подталкивал. Был рядом – по-своему, как умел только он. Без условий. Без ожиданий. Как будто даже если бы мир рухнул, рядом с ним я всё равно могла бы сидеть вот так – и слушать его рассказы ни о чём, ощущая странное, почти благоговейное спокойствие.

Время в дороге будто слиплось в один расплывчатый отрезок, как плёнка, перемотанная на удвоенной скорости. Ещё минуту назад мы выехали, и вот уже, спустя четыре с половиной часа, сворачиваем за знакомый угол к дому, где жили: Ана, Джорджи и я. Оквуд лежал южнее, и здесь, казалось, никто не слышал о зиме. Люди проходили мимо в лёгких куртках, полуденное солнце пробивалось сквозь облака, мягко разливаясь по асфальту, будто ничего не изменилось. Будто жизнь продолжала идти своим чередом – не надломилась, не застыла в той точке, где всё пошло под откос чуть меньше месяца назад.

Но один человек полностью стёр это ощущение.

Возле самого входа в дом, припаркованная вплотную к бордюру, стояла машина – дорогая, чёрная, с глянцевым кузовом и безукоризненно отполированными дисками. Та самая, всегда новая, чистая, как будто сошла с витрины – похожая на сотни других, и всё же я узнала её сразу. Не по вмятинам или царапинам, которых не было, а по ощущению.

У двери, оперевшись спиной о машину, стоял Майкл. Боком ко мне, ссутулившийся, с поникшими плечами – словно без этой опоры он бы просто рухнул. Его волосы отросли и сбились в пряди у висков, щетина лежала плотной тенью, почти скрывая скулы. Он выглядел иначе, но я не могла понять, в чём именно перемена. Будто его потушили изнутри – тихо, медленно, до тлеющего остатка.

Я смотрела, не дыша, и, вероятно, всё, что творилось у меня в голове, отразилось на лице – потому что Тим резко притормозил. Машина дёрнулась, будто споткнулась на ровной дороге. Меня резко повело вперёд, и ремень безопасности болезненно врезался в плечо.

– Ты в порядке? – он уловил мой взгляд и проследил за ним. Этого было достаточно, чтобы в ту же секунду он спросил: – Это он?

Я едва заметно кивнула.

– Хочешь, мы уедем?

Я отрицательно покачала головой.

– Что мне делать?

Я посмотрела на него. Его глаза метались по моему лицу, будто искали там инструкции, которые я не могла дать.

– Я разберусь, – выдохнула я.

Сделав глубокий вдох, я потянулась за дорожной сумкой и, открыв дверь машины, медленно вышла. Каждый шаг, как бы я ни старалась поставить ступню твёрдо, всё равно норовил сбиться, словно я шла по вязкому сиропу – густому, тянущему, замедляющему каждый мой жест. Дрожь проходила по всему телу – от коленей до кончиков пальцев, поднимаясь к горлу. Я пыталась дышать по схеме: вдох на четыре, задержка, выдох, снова задержка. Повторяла, снова и снова. Бестолку.

Когда Майкл услышал шаги, он обернулся. Его взгляд заметался, будто он не верил, что я стою перед ним. В глазах не осталось ни гнева, ни надежды – лишь болезненная, глухая пустота.

Оттолкнувшись от машины, он медленно пошёл ко мне – осторожно, словно каждый шаг давался с трудом. Я смотрела прямо на него и одновременно сквозь: его взгляд был слишком тяжёлым, я не могла выдержать его. В голове снова и снова всплывали слова Марианы: только ты знаешь, как правильно для тебя. Никто другой. Даже он.

– Адель, – выдохнул Майкл, остановившись в нескольких шагах.

– Майкл, – кивнула я, стараясь держаться ровно. Но в этой собранности было слишком много усилия, слишком явное притворство.

Теперь, вблизи, я заметила тёмные круги под его глазами – они только сильнее подчёркивали потускневшую голубизну зрачков. Щёки впали, и скулы проступали резче, даже сквозь щетину. Чёрная футболка и джинсы висели на нём свободно, подрагивая от лёгкого ветра. Он вздрогнул, кожа покрылась мурашками, словно его внезапно окатило холодом.

– Ты похудела, – тихо сказал он.

Я промолчала.

– Мы можем поговорить?

– Я не думаю, что готова к этому. Да и… не вижу, что тут обсуждать.

– Есть что. – Он стиснул челюсть. – Если хоть что-то из сказанного тобой тогда имело значение, просто выслушай.

– Я уже слушала. И знаю: ты не скажешь ничего нового.

– Тогда как думаешь, зачем я здесь?

– Я не знаю. Это твоё решение, не моё.

– Только не начинай говорить чужими фразами, – его голос дрогнул, но взгляд оставался жёстким. – Этим тоном… пренебрежительным, будто ты выше всего. – Он резко провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть раздражение, но лишь сильнее подчеркнул бессилие.

– Если тебе неприятно это слушать – уходи. Я тебя не держу.

– Чёрт возьми, Адель, хватит вести себя как ребёнок, – голос его был хриплым, до боли уставшим.

– Ребёнок? – повторила я медленно.

Его взгляд беспокойно скользит по моему лицу. Я щурюсь, пытаясь уловить хоть искру, но встречаю лишь тусклую красоту, утонувшую в пустоте. Он смотрит так, будто пытается вырезать в памяти каждый штрих. Делает шаг – и его запах наваливается на меня тяжёлой, резкой волной. Я замираю, задерживаю дыхание, машинально выставляя руку перед ним: ещё шаг – и я не выдержу. Я знаю это.

– Не надо. Не подходи.

Майкл замирает.

– Весь этот чёртов месяц я не мог с тобой связаться. Ты просто исчезла. Будто ничего не было. Ты сказала, что любишь меня. Эти слова вообще хоть что-то значили? При первой трудности они для тебя – пустой звук? – его брови сходятся на переносице, и в голосе слышна растерянность, будто он и правда не понимал.

– О, нет. Нет, Майкл. – Злость мгновенно поднимается во мне. – Ты не будешь снова играть со мной. Не смей. Я была искренней. Ты предал моё доверие – не я отказалась от тебя. И я больше не собираюсь это доказывать.

– Прошу тебя, Адель, ты разрушаешь всё, что я пытаюсь удержать, – разводит руками он.

Эти слова будто обжигают меня изнутри – не болью, а яростью. Он не имеет права. Не после всего. Он говорит так, словно мои страхи – каприз. Словно всё надумано. Словно это просто моя чертова истерика.

А ведь именно сейчас я не знаю даже, чему верить. Всё распалось: где правда, где ложь – уже не различимо. Будто мир превратился в цифровую иллюзию – нули, единицы, и я застряла между ними, тщетно угадывая: да или нет. Но не выходит. Он сбил мои ориентиры, лишил отправных точек. И теперь ещё осмеливается говорить всё это?

– Да как ты посмел?! – слёзы обжигают глаза. – Как у тебя язык поворачивается? Ты предал всё, что я тебе отдала. Я подарила тебе последние крохи доверия, что у меня были…

– Адель, твоё доверие – это твоя ответственность. Я никогда не хотел его разрушить, – перебивает он.

– Значит, я просто обманулась? – голос срывается. – Вот и всё? То, что ты клялся хранить, оказалось моей иллюзией? – я горько хмыкаю. – Хотя, знаешь, ты прав. Ошибка действительно была моей: я поверила не тому человеку, который даже не способен признать вину.

Мои руки дрожат. В горле – спазм. Глаза полны слёз. Я запрокидываю голову, уставившись в серо-голубое небо, будто ища там хоть каплю воздуха.

– Я не предавал твоего доверия, родная, – тяжело выдыхает Майкл. Я перевожу взгляд и вижу, как он медленно качает головой.

– Не называй меня так, – шиплю сквозь зубы. – Если бы я была тебе родной, ты бы не скрывал от меня всё это.

– Прости меня, – шепчет он, и глаза его становятся стеклянными, наполняясь слезами.

Мы стоим молча. Затем он протягивает мне папку, которую всё это время сжимал в руке.

– Здесь всё, – голос у него хриплый.

– Что это?

– Доказательства. Этого достаточно, чтобы посадить его. Я помогу тебе, если только попросишь.

– Посадить? – повторяю, не веря.

– Да. Он это заслужил.

Во мне поднимается очередная волна боли и ярости.

– Ты, должно быть, шутишь, – короткий, нервный смешок срывается с губ. – Посадить?

– Да о чём ты, чёрт возьми?! – взрывается он. – Я привёз это тебе, чтобы ты могла наказать тех, кто причинил тебе столько боли. Хочешь – накажи и меня. Посади, растопчи. Делай что угодно. Я просто… я хочу справедливости. Для тебя.

– Это ты называешь справедливостью?

– Адель, я не спал, не знаю сколько дней. У меня всё в голове кипит, я теряю контроль…

– А ты думал, что будет с Джорджи, если я решусь всё это обнародовать? – резко перебиваю. – Будет суд. Громкий. Грязный. Ты понимаешь, что это значит для нас? Для него? Ты хочешь, чтобы он всю жизнь слышал за спиной: «вот он, тот самый мальчик»? Ребенок изнасилования. На него будут тыкать пальцем. Или – что ещё хуже – жалеть. Смотреть не как на обычного ребёнка, а как на жертву. Ты правда думаешь, что ему это нужно? Что он справится? Что это его не сломает?

Он молча смотрит на меня, а я продолжаю:

– Ты правда не подумал, что вся эта «справедливость» – лишь пустое слово? Что, твой отец снова купит всех – суд, судью, присяжных, – а брат продолжит жить, как жил, а мы… мы опять будем вынуждены бежать? Прятаться? Так ты это себе представляешь?

– Я…

– Мне ничего не нужно. Ни от тебя. Ни от твоей семьи, – выдыхаю я сквозь слёзы, чувствуя, как тело вот-вот задрожит.

Я слышу позади тихие шаги – ладонь Тима ложится мне на спину; он делает шаг вперёд, становясь рядом.

– Тебе лучше уйти, – тихо произносит Тим.

Взгляд Майкла мечется между моим лицом и лицом Тима. Я замираю, не в силах двинуться или произнести хоть слово.

Мы стоим напротив, словно время застыло. В глазах Майкла – буря: он прожигает взглядом Тима, его руку, вцепившуюся в мою талию.

Напряжение вибрирует в воздухе. Я слышу, как стучит его пульс – будто отдаётся в моём собственном теле.

Резкое ругательство срывается с его губ. Шаг. Твёрдый.

И вот его пальцы касаются моей ладони, обжигая кожу. Он вкладывает в неё папку.

– Сама решай, что с этим делать, – губы сжаты в тонкую линию.

Он разворачивается, но у машины останавливается, оборачивается:

– Твоё благополучие и счастье для меня важнее всего на свете. Ты должна знать это. Несмотря ни на что.

Дверь хлопает, мотор взвывает, ударяя о перепонки. Машина рвётся вперёд, оставляя за собой облако пыли и гул, который ещё долго держится в воздухе.

Я всё смотрю на свет фар, пока они не исчезают за поворотом. Слёзы катятся сами, и всё, что остаётся внутри, – желание поверить.

– Адель, ты в порядке? – раздаётся за спиной.

– Нет, – я сбрасываю руку Тима со своей талии и, не оглядываясь, иду к дому, стирая мокрые дорожки с лица.

– Прости, – виновато произносит он. – Я думал, что помогаю. Если бы он увидел тебя с другим мужчиной… я решил, ему будет проще отпустить.

Я оборачиваюсь, голос усталый, без злости, но и без тепла:

– Так не делают, Тим. Не спросив.

Он опускает глаза.

– Знаю. Прости.

Слабый стук в дверь возвращает меня в реальность.

– Адель, мы дома! – голос Аны звучит так радостно, что в груди щемит.

– Я в душе, сейчас выйду! – отвечаю, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Я встаю под ледяные струи, надеясь, что холод хоть чуть приглушит бурю внутри. Пальцы судорожно трут кожу – будто можно смыть ту грязь, которую я почти физически ощущаю на себе. Перед глазами вновь вспыхивают образы из этой проклятой папки. Не стоило её открывать. Теперь я сама себе отвратительна.

Холод впивается в кости, пока не начинает вытеснять дрожь. Постепенно истерика отступает, оставляя после себя только тихую, мёртвую усталость. Подняв глаза к зеркалу, я замечаю: лицо уже не выдаёт недавний срыв.

Я накидываю одежду, быстро подсушиваю волосы. Глубокий вдох – и тянусь к дверной ручке.

– Мамочка! – звонкий голос Джорджи режет тишину.

Он несётся ко мне с сияющей улыбкой и распахнутыми руками. Я опускаюсь на колени, и его горячие ладошки обвивают меня за шею.

– Ты не представляешь, как было здорово! – тараторит он. – Сегодня выставка! Мои рисунки повесили на стену, и все сказали, что они самые красивые!

Я улыбаюсь, чувствуя, как моментально становиться легче дышать.

– Конечно, самые красивые, – шепчу, глядя в его сияющие глаза. – У тебя талант, Джорджи, самый настоящий.

Он рассказывает всё разом – про детей, воспитателей, мальчика, который пытался срисовать его работу. Его восторг заразителен, и я ловлю себя на том, что слушаю, не перебивая. Мне важно не пропустить ни слова.

Мы ужинали все вместе: Ана, Тим, Джорджи и я. В комнате витал запах еды, вплетался смех сына и Тима, лёгкие, уже такие привычные подколки Аны – самые обычные звуки, которые вдруг показались мне драгоценными. Джорджи с аппетитом ковырялся вилкой в пасте; щёки у него разрумянились, будто после мороза, а глаза сияли радостным блеском. Я поймала себя на мысли, что просто смотрю на него, будто стараясь наверстать время, когда его не было рядом. Воздух вокруг меня на миг словно ожил.

Уложив Джорджи, я вернулась на кухню за стаканом воды. Квартира погрузился в вязкую тишину: часы мерно тикали на стене, где-то вдалеке глухо потрескивали трубы. Эта тишина, казалось, обволакивала, удерживала дыхание, пока её не нарушили лёгкие шаги за спиной. Я вздрогнула, обернулась – и увидела Ану. Она стояла в дверях, скрестив руки, взгляд её был настороженным.

– Ты в порядке? – спросила она негромко.

– Я не знаю, – ответ прозвучал почти шёпотом.

Она подошла ближе.

– Ты виделась с Майклом?

Я кивнула.

– И?

– Он передал мне документы. Фотографии. Всё, с чем можно идти в полицию. – Я едва справилась что бы удержала голос от дрожи.

– Разве это не то, чего ты ждала? – Ана чуть склонила голову, её взгляд был прямым, почти испытующим.

Я вскинула брови и уставилась на неё:

– Я не стану на это отвечать.

– Адель, только не включай драму-квин, – сказала она с тем самым тоном, в котором ирония всегда граничила с раздражением.

– Не перегибай, – отрезала я резко, почти шипя.

Мы замолчали. Воздух между нами натянулся, будто металическая струна.

– Прости, – произнесла Ана, поджав губы. В этом «прости» слышалась вся её вечная неуклюжесть – она всегда говорила лишнее, а потом пыталась сгладить. – Просто я не понимаю, чего ты от него ждёшь.

– Чтобы он оставил меня в покое.

– Это ложь, – она усмехнулась, качнув головой. – Самая настоящая.

Я не стала отвечать – лишь поднесла стакан к губам и сделала несколько медленных глотков, чувствуя, как прохлада воды смягчает пересохшее горло.

– Подумай сама, – сказала я тихо. – Эти бумаги – когда они попадут в суд. Ты понимаешь, что это сделает с твоим племянником?

Ана смотрела на меня так, будто перебирала каждое сказанное мной слово внутри себя, пробуя его на вкус.

– Получается, этот урод никогда не ответит за то, что сделал?

– Получается…

Пауза затянулась.

– Спокойной ночи, – хрипло произнесла я и, не дожидаясь ответа, прошла мимо.

В комнате сумка так и лежала на кровати, нетронутая, а рядом – папка. Такая тяжёлая, мрачная, будто внутри неё – все что я так сильно презираю в себе. Я с размаху запихнула её в ящик стола, спрятала вглубь, словно в могилу. Это мой выбор и я буду нести это бремя до конца своей жизни, ради сына.