Читать книгу Не позволяй сломать меня - - Страница 6

Дни тянутся медленно, вязко, будто кто-то намеренно растянул время между болью и облегчением. Почти всё время я провожу за роялем. Играю без остановки – долго, однообразно, будто пытаюсь найти в этих звуках ключ от себя самой. Иногда не сразу замечаю, как по щекам катятся слёзы. Горячие, тяжёлые. Они падают на запястья, я не вытираю их. Пусть текут. Мне хочется верить, что вместе с ними придёт и облегчение, которого я так жду.

Каждое утро Тим заносит мне кофе. Он всегда появляется почти бесшумно, в своей чёрной футболке и старых джинсах, с лёгким запахом геля для душа. Его тёмные, карие глаза на секунду задерживаются на моём лице, будто проверяют – дышу ли я. За эти полгода Тим заметно похудел. Теперь, приглядевшись, я вижу не только коротко остриженные волосы цвета вороньего пера, но и обострившиеся скулы, запавшие щёки, костлявые запястья. Ключицы резко выступают под кожей, будто вырезаны лезвием – тонкие, острые, о которые, кажется, можно порезаться.

Он ставит чашку на край рояля, наклоняется чуть ближе, словно хочет что-то сказать, но каждый раз лишь кивает и отходит. Он молчит так громко, что от этого звона закладывает уши. Мысли его будто стучат о стены комнаты, а я делаю вид, что не слышу.

Мы всё ещё много гуляем, разговариваем. Тим старается отвлечь меня историями о своём детстве, а когда я застываю в мыслях – начинает шутить, лишь бы вызвать у меня хоть тень улыбки. Иногда это получается. Но я вижу его взгляд – внимательный, слишком пристальный, будто он боится, что я рассыплюсь прямо на его глазах.

В один из вечеров, по ставшей привычной традиции, мы устраиваемся на диване с огромным ведром шоколадного мороженого. Фильм бубнит фоном, я едва улавливаю сюжет – мысли где-то далеко. Мы с Тимом поочерёдно ковыряем ложкой подтаявшую массу, и я всё чаще ловлю на себе его взгляд. Он будто вновь собирается что-то спросить, но не решается. Каждый раз, когда я оборачиваюсь, он тут же отводит глаза.

Наконец я не выдерживаю. Бросаю ложку в ведро с растаявшим мороженым и поворачиваюсь к нему, вглядываясь в тёмные глаза, обрамлённые густыми ресницами.

– В чём дело?

Он вздрагивает, будто я застала его за чем-то запретным.

– В каком смысле? – его глаза широко распахиваются в преувеличенном удивлении.

– Ты ведь хочешь что-то спросить. Я чувствую. Ты молчишь… слишком громко.

Он отводит взгляд – виновато, словно теперь ему остаётся лишь признать вину молча. Он опускает ложку в ведро с растаявшим мороженым – та глухо стучит о дно. Тим рассеянно водит ею по краям, будто в этом сладком месиве прячутся слова, которых он никак не может подобрать.

Рука едва заметно дрожит. Он поднимает глаза, приоткрывает рот – и замирает. Ни звука.

– Ты можешь спросить, – говорю я тихо, почти на выдохе. Хочется верить, что он просто ждал моего разрешения. Что именно это держало его все эти дни.

– Это из-за Майкла?

Словно щелчок – резкий, болезненный. Сердце сжимается, дыхание обрывается, и я прикрываю глаза, не в силах сразу ответить.

– Ты всё ещё… чувствуешь к нему что-то? – спрашивает он осторожно, но я слышу напряжение, слышу, как зреет боль в каждом слове.

Из груди вырывается судорожный выдох, почти всхлип.

– Всё сложнее.

Он кивает. Словно понимает. Но взгляд – обиженный, едва сдержанный – выдаёт внутреннюю бурю. В нём что-то вспыхивает. Он не злится вслух, нет – он терпит, гасит, тушит.

– Я знаю, ты хочешь помочь, – шепчу. – Но я не знаю, как. И… – голос предательски дрожит, – я сама не знаю, чего хочу.

– Адель, – он резко тянется и сжимает мою руку. Пальцы – тонкие, холодные, дрожащие. – Я бы никогда не причинил тебе боль. Я просто… я бы отдал всё, чтобы сделать тебя счастливой.

Я качаю головой. Это слишком. Я чувствую кожей то, что он собирается сказать и я к этому не готова.

– Тим…

– Нет. Подожди. Ты должна это услышать. – Он выпрямляется, делает глубокий вдох, сжимает и разжимает кулаки, будто собирая себя по частям, затем поднимает на меня взгляд – решительный, немного испуганный. – Я люблю тебя, Адель. Не как друга. Я полюбил тебя с той самой минуты, как ты появилась на пороге – испуганная, хрупкая, будто весь мир держался на тонком волоске. А потом появился Джорджи… и я полюбил его, как родного. Он стал частью меня. И всё, о чём я с тех пор мечтал – чтобы вы стали моей семьёй. Я не знал, что способен так сильно чего-то хотеть.

Тим замолкает. Глаза блестят от слёз, но он не мигает; лицо застыло, будто он боится, что следующее моё слово станет для него приговором.

Я сижу молча. Воздух становится липким, вязким. Сердце стучит так громко, что кажется заглушает шум телевизора.

– Тим… – наконец выдыхаю. – Я тоже люблю тебя. Ты самый добрый человек, которого я знаю. Но…

– Но ты всё ещё любишь его, – перебивает он. Тихо. Почти не дыша.

Я не отвечаю. В этой тишине рушится что-то важное. Не потому что он ошибся, а потому что он прав – но не так, как думает. Я не знаю, люблю ли я Майкла. Но я знаю другое: я не смогу быть рядом с кем-то другим. Не смогу выдумывать чувства. Не смогу лгать, даже если это будет безопаснее, легче, правильнее.

– Я готов ждать, – резко выдыхает Тим. – Сколько нужно. Просто скажи, что надежда есть.

– Тим… – я пытаюсь подобрать слова, но они рассыпаются. – Я благодарна тебе за всё. Ты был рядом, когда не было никого. Когда я падала – ты подставлял плечо. И я правда люблю тебя. Но не так.

– Не надо, – прерывает он, зажимая переносицу двумя пальцами. Его глаза сужаются, будто сам мой вид причиняет ему боль. – Просто… молчи, пожалуйста.

И я молчу. И в этой паузе он делает то, чего я меньше всего жду.

Он рывком тянется вперёд и целует меня. Внезапно. Грубо. Я замираю. Его губы – мягкие, солёные от слёз, но всё внутри кричит: нет, нет, нет, только не так!

– Тим, – пытаюсь сказать, но его рот всё ещё прижат к моему. Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Он держит слишком крепко. Слишком. Паника захлёстывает, будто кто-то медленно выжимает из меня воздух. Свет тускнеет, дыхание сбивается. Всё внутри сжимается в крошечную, дрожащую точку.

Резкий взмах, и моя ладонь с силой врезается в его скулу. Звонкая пощёчина рассекает воздух.

Тим резко отстраняется, ошеломленно моргает, прижимая ладонь к щеке, где проступает алая полоса.

– Какого чёрта? – вырывается у меня.

Я смотрю на него, распираемая яростью и унижением. Он разрушил моё доверие в одно мгновение – без предупреждения.

– Что ты натворил? – вырывается у меня, голос срывается на крик.

– Что я натворил?! – он тоже повышает голос, в нём кричит злость, почти истерика.

Я вжимаюсь в спинку дивана, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, пульс стучит в висках и скачет по вене на шее.

– Ты не подпускала меня к себе пять, чёрт возьми, лет! Я ждал! Терпел! Я тебе кто – тряпка? – выкрикивает Тим, по-прежнему держась за покрасневшую щеку. – Я думал, тебе нужно время. Думал: вот ты окрепнешь, придёшь в себя. А теперь что? Я приезжаю – а ты уже с другим? Это я виноват, да? Или ты просто всё это время использовала меня?

– Использовала?! – Я вскакиваю, голос дрожит от возмущения. – О чём ты вообще? Я ничего тебе не обещала! Никаких надежд, никаких планов, никаких “потом”! Это ты себе всё придумал! Не твоё дело, с кем я, одна или нет!

Тим замирает, в глазах – растерянность, словно только что до него дошло, что он натворил. Но внезапный рывок снова пугает меня: я вздрагиваю, вскакиваю на цыпочки, будто тело само отталкивается от пола. Он соскальзывает с дивана и опускается на колени – без слов, словно под тяжестью собственного отчаяния.

– Что ты… – я не успеваю закончить фразу, он уже ползёт ко мне, пытается ухватиться за край моей длинной рубашки. Я резко отшатываюсь.

– Чёрт, Адель, пожалуйста… – его голос сорван. – Прости меня. Я идиот. Я не знаю, что на меня нашло. Это было ошибкой. Я… я не хотел…

Я качаю головой, отступая ещё на шаг.

– Не подходи ко мне.

– Прошу… не делай этого. Не уходи.

– Вы все одинаковые, – шепчу я с таким отвращением, что самой становится страшно.

Я разворачиваюсь и иду к себе в комнату. За спиной – торопливые шаги: он поднимается и спешит следом. Я резко разворачиваюсь и выставляю ладонь вперёд:

– Стой!

Он замирает.

Несколько секунд между нами повисает гнетущая тишина. Передо мной всё тот же Тим, знакомый до боли: глаза блестят слезами, губы искривлены разочарованием. Ему плохо, и, чёрт возьми, мне это небезразлично. Но сейчас этого недостаточно.

Я опускаю руку.

– Дай мне побыть одной.

– Да, конечно. Только прошу..

– Тим. Потом.

Я не даю ему договорить. Просто поворачиваюсь, захожу в комнату и плотно закрываю за собой дверь.

Пальцы дрожат, когда я тянусь к защёлке – щелчок звучит оглушительно, словно выстрел в тишине. Только теперь я позволяю себе вдохнуть по-настоящему.

Прислонившись к двери спиной и, будто лишившись опоры, медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь на полу, сжав руками колени. Комната кажется слишком тихой, воздух – густым, будто наполнен чем-то невыносимо тяжелым.

Медленно, секунда за секундой, давящее осознание захлёстывает мои больные нервы. Я прокручиваю в голове тот момент, когда Тим прикоснулся к моим губам – и всё во мне сжимается. Перед глазами вспыхивает сцена вновь и вновь, будто кто-то проецирует её на внутреннюю стенку моего черепа, с яркостью, от которой невозможно спрятаться. Я слишком живо помню, что почувствовала. Слишком явственно. Нужно быть мёртвой, чтобы не ощутить этого каждой клеткой кожи.

Я не хочу больше чувствовать чужие губы на своих.

Потому что есть одни – единственные – и память о них прожигает меня изнутри. Я вспоминаю, как Майкл касался меня: с той точной, разрывающей нежностью, которая доводила до слёз. Как скользил по моей коже, оставляя за собой разгорячённые следы. Его губы… чёрт. Они были волшебной границей между болью и забвением. Одного взгляда хватало, чтобы внутри всё взвыло и захотело – его, только его, несмотря ни на что.

Я обхватываю себя руками, сжав бёдра, будто пытаюсь удержать внутри нарастающее давление. Всё тело дрожит, вспоминая его прикосновения, голос, тяжесть его дыхания у самого уха. Желание затопляет.

Эти мысли снова и снова бьют по мне изнутри, уродуя и без того кровоточащее сердце.

Рука непроизвольно скользит под пижамные штаны, и я уже не могу остановиться. Желание овладевает мной – как сила, которой невозможно противостоять. Я прокручиваю в голове сцены – не фантазии, а воспоминания. То, как он целовал. Как зажигал всё тело одним касанием. Как владел мной – забвенно, но так желанно. А я была готова отдать всё, лишь бы получить то, что он был готов предложить.

Мои пальцы делают то, чему научил меня он. Всё внутри отзывается на лёгкие касания. Я представляю, что это он – только он – делает всё это со мной. Только Майкл умеет так. Будто он знал моё тело лучше меня, будто оно было создано под него.

Я кончаю быстро. Захлёбываясь воспоминаниями, ощущениями, фантомным весом его тела надо мной. И в эту секунду мне кажется – он здесь. Будто я снова с ним.

Опустошение и отвращение к себе приходят не сразу. Они не как взрыв, а как стыдливое эхо после вспышки света. Словно в комнате кто-то незримый приподнял покрывало и ткнул пальцем: «Вот она. Вот, что она сделала». Я лежала, не двигаясь, позволив мыслям стекать внутрь, как дождь по оконному стеклу.

Мне не следовало позволять этим воспоминаниям вспыхнуть с такой силой. Не следовало звать его – даже мысленно.

Когда я, сжавшись, рухнула устало на подушки, я отдалась не физическому воспоминанию, а его тени. Тени, от которой до сих пор пахло кожей и потом.

Это был акт отчаяния, признания, молитвы и капитуляции – всё в одном.

Конец пришёл внезапно – быстрый, как падение. И за ним, сразу, – пустота. Безмолвная, глухая, будто что-то внутри меня хрустнуло и теперь лежало на полу.

Стыд – липкий и прозрачный – обволакивал с ног до головы.

Я отвернулась, будто могла от себя сбежать.

Я заснула позже, но это не был сон.

Это была череда чернильных пятен. Кошмаров, выцветших из реальности.

Во снах они – Майкл, его семья – были существами из какой-то другой плоти. Слишком бледной, слишком мягкой. Их лица расплывались, превращались в пасти. Они звали Джорджи. Тянули ко мне руки, больше похожие на корни.

Я просыпалась с рваным дыханием, с ощущением, что кто-то только что стоял у кровати и ушёл.

Когда утро наконец вползло в комнату, она выглядела чужой. Ледяной свет скользнул по стенам, первые лучи рассвета сильно обожгли глаза. Поднимаясь с постели, кажется ещё несколько долгих минут я не совсем понимаю, где нахожусь. На часах – ещё нет семи.

Мне срочно нужно было выйти. Прогуляться. Вдохнуть утренний воздух, отогнать остатки кошмаров, ещё живущих где-то между лопатками.

Сварив себе кофе, я на цыпочках прошла в прихожую, накинула тёплое пальто, небрежно обмотала шарф и проскользнула наружу, стараясь не разбудить Тима. Я уже не злилась на него – но говорить пока не могла.

Снаружи утро было хмурым: тяжёлое серое небо время от времени пропускало узкие лучи света, которые падали на веранду, размывая её границы. Порывы ветра трепали листву, шум стоял, будто море бьётся о берег. Я поёжилась, но холод пошёл на пользу – тело будто очнулось, и даже кофе вдруг стал не так уж необходим.

Я пошла по направлению к лесной тропинке, удерживая в руках кружку, – ветер тут же попытался вырвать её из пальцев. Шарф съехал с плеч, и, прежде чем я успела его поймать, на него расплескался почти весь кофе.

– Чёрт… чёрт, – вырвалось у меня, и я присела на корточки, подбирая мокрую ткань, теперь неприятного рыжевато-коричневого оттенка.

– У меня есть отличное средство – отстирает в два счёта, – раздалось откуда-то сбоку.

Я подняла голову. Передо мной стояла Марина. Всё с той же добродушной улыбкой и с теми же бездонными, почти прозрачными серыми глазами, в которых трудно было что-то считать.

– Доброе утро, – кивнула я, сжав губы от досады.

– Не спится? – мягко спросила она, делая шаг ближе.

Я едва заметно кивнула.

Мариана подошла и протянула мне руку. Я позволила ей помочь. У меня не осталось ни сил, ни воли что-то объяснять – я просто встала и пошла за ней, как под гипнозом.

Её дом был тихим и тёплым. В нём пахло постиранным бельём, старым деревом и чем‑то уютным, вроде засахаренного варенья. Комнаты были маленькие, но аккуратные, с пледами, сложенными на подлокотниках, и цветами в горшках на подоконниках. Повсюду стояли мелочи, собранные за долгие годы: статуэтки, рамки, кружевные салфетки – всё дышало памятью и прожитой жизнью.

Я опустилась в кресло, растянулась в нём, будто меня кто-то выключил. Через окно я посмотрела на дом родителей – наш дом – и вдруг осознала, что никогда не смотрела на него с этой стороны. Снаружи он казался чужим. Немым. Обиженным.

– Держи, – тонкая рука с кружкой кофе возникла перед моим лицом, как из воздуха.

– Спасибо, – пробормотала я.

Тепло обожгло пальцы.

Мариана присела напротив и внимательно посмотрела на меня. Она ничего не спрашивала – просто наблюдала.

И почему-то от этого взгляда мне стало легче. Уютно. Хорошо просто сидеть рядом, молча, не объясняясь. Я чувствовала, как из меня уходит напряжение, как дыхание становится ровнее.

– Тебе бы поспать, деточка, – тихо произнесла она.

– Невиданная роскошь, – усмехнулась я, отпивая кофе из кружки. Он, не сильно отличался по вкусу от моего паршивого домашнего.

– Что-то беспокоит?

Я лишь едва заметно кивнула, не ответив.

– Поделись. Я знаю, как тяжело держать всё в себе.

– Вам это не нужно.

– Ты мне как дочь. А кому ещё это может быть нужно сильнее, чем мне? – Она откинулась в кресло, словно сказала самую обыденную вещь.

Её руки потянулись к пледу, сложенному на подлокотнике. Расправив его, она мягко укрыла меня – так, как умеют только матери, которые без слов чувствуют, когда их детям холодно.

Я не знаю, что именно сломало во мне защиту. Этот жест. Или она сама. Или всё вместе.

Но я заговорила.

Выпалила всё – как на духу. Без стеснения. Без страха быть осуждённой. Без злости. Просто рассказала, как если бы говорила самой себе.

Мариана слушала молча. Не перебивала. Иногда её губы поджимались – разочарованно или сдержанно. Но в её взгляде не было жалости. Только тёплое, терпеливое внимание.

Она кивала – не из вежливости, не из сочувствия, а так, словно эти слова не упали в пустоту. Словно она не просто слушала, а принимала в себя мою боль.

И, может быть, именно это – быть услышанной без оценки, без испуга, без жалости – было тем, что мне так давно не хватало.

Когда я закончила, Мариана долго сидела молча, разглядывая меня. Затем, наделяя каким-то странным, почти материнским спокойствием каждое слово, тихо спросила:

– Так значит, ты здесь прячешься?

Я ожидала чего угодно после всего, что вывалила на неё – слёз, сочувствия, советов, – но только не этого. Растерянно смотрю на неё, потом слабо киваю и шепчу:

– Я не знаю, что мне делать… Я столько всего натворила. А все вокруг мне говорят…

– Стоп. – Она резко вскидывает руку, её взгляд становится твёрже. – Девочка моя. Что ты натворила? Ты всё делала правильно. Всё. Потому что делала так, как могла в тот момент. А это – и есть единственный правильный путь.

Она наклоняется вперёд, оперевшись локтями на колени.

– Никто, слышишь? Никто – ни сестра, ни друзья, ни я – не имеет права решать за тебя. Только ты знаешь, что для тебя верно. Ты уже прошла через такое, что другим не снилось, но до сих пор не видишь, насколько ты сильная. Ты держишь в себе столько вины, будто обязана быть идеальной. А ты – не обязана. Ты просто должна быть живой. Настоящей. Любить себя. Обожать, ценить. За каждое своё «нет». За каждое решение. За то, что не сломалась. За то, что продолжаешь идти.

– Но мне помогли… да и я… – начинаю я тихо.

– О, нет. – Она усмехается и, приподняв очки, устало трет пальцами переносицу и уголки глаз. – Если бы всё дело было в помощи, я бы уже давно стала как ты. Но ты сама себя такой сделала. Думаешь, Джорджи светлый и добрый мальчик просто по природе? Нет, милая. Он именно такой, потому что у него есть ты. Потому что он смотрит на тебя. Потому что ты показала ему, что значит любовь.

Она замолкает на секунду, потом снова говорит – мягко, но безжалостно.

– А теперь послушай: не важно, что сделал Майкл, и кто тебе что говорит. Всё, что по-настоящему важно – как ты относишься к себе. Кого ты хочешь прощать, кого – нет. Ты никому ничего не должна. Боишься их? Да кого тебе бояться после всего, через что ты прошла? Это они должны бояться тебя.

Её ладони снова расправляют плед на моих коленях.

– Прекрати прятаться. Живи, девочка. Живи так, как хочешь. Ты у себя одна. Но так же не забывай, что у тебя есть я. И я всегда напомню, кто ты есть.

Я вышла от Марианы на ватных ногах. Голова гудела. Мысли толпились, пульсировали, как будто я выпила лишнего. Но в этом было что-то освобождающее. Она была права. Как никто другой.

– Эй, – донёсся хриплый голос, когда я приоткрыла дверь в гостиную. – Я тебя потерял?

– Заходила к Мариане, – ответила я глухо.

Тим поднялся с дивана и подошёл ближе. Его взгляд был осторожным:

– Адель, я… хотел…

– Тим, – я смотрю на него убийственно спокойно, и, кажется, это вводит его в ступор. – Я не злюсь, на тебя. Но я хочу, чтобы мы забыли всё, что произошло вчера. Навсегда.

Тим замирает, обдумывая мои слова, и после короткой паузы едва заметно кивает.

– А сейчас я хочу собрать вещи и написать Ане, что мы возвращаемся домой.