Читать книгу Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома - Группа авторов - Страница 2

Глава 1. Конверт, который вылез из стены

Вечер приходит тихо. Вроде обычный декабрьский будний день: мокрый снег за окном, редкие машины под окнами, в подъезде хлопают двери. Я сижу в комнате за столом, передо мной лежит папка «Неоконченная история», рядом кружка с остывающим чаем, кот Тишка прижался к спинке кресла и щурится.

Если не всматриваться, всё выглядит нормально.

Но я уже знаю, что в этой квартире нормальность заканчивается там, где начинается наследство Сергея Николаевича и настроение дома.

Я откладываю одну пачку квитанций, беру другую. Вижу знакомые фамилии, подписи, печати. Между ними иногда проскакивает тот самый третий адрес. Город, улица, дом, квартира. Адрес, который пока существует только на бумаге, но уже успел мне надоесть.

Я делаю пометку на листочке, перечёркиваю, откладываю.

Дом сегодня слишком тихий. Никаких подозрительных шорохов в коридоре, лампочка не мигает, батареи шепчут почти ласково. Портрет Сергея Николаевича на стене смотрит на стол, а не на меня.

– Чего вы ждёте? – спрашиваю я вполголоса.

Ответа, конечно, нет. Зато взгляд сам снова падает на щель между плинтусом и стеной.

Эту щель я заметила ещё днём. Узкая, чуть затемнённая полоска вдоль стены. Пыль давно собирается по краям, на самом плинтусе тонкие царапины.

Вроде бы обычный след прожитых лет. Но чем дольше я сижу за столом, тем сильнее чувствую, что внимание у меня не на документах, а на этом кусочке стены.

Тишка первым поднимается. Распахивает глаза, спрыгивает с кресла, подходит к плинтусу. Обнюхивает пространство, фыркает и отступает.

– Там никого нет, – говорю я, скорее себе.

Он не согласен. Его хвост нервно подрагивает.

И тут щель оживает.

Сначала я слышу тихое шуршание. Не мышиное, не из тех, что бывают от пакетов или бумаги. Звук короткий, осторожный. Потом плинтус чуть подрагивает, полоска темноты расширяется.

Из неё выходит конверт.

Он появляется медленно. Сначала угол, потом край, белёсая поверхность. Бумага цепляется за древесину, немного сгибается и наконец выскальзывает на ковёр.

Я замираю с листом в руках. Палец застыл на середине чужой подписи.

Конверт лежит на полу, будто всегда там был.

– Ну здравствуйте, – выдыхает из меня.

Тишка выгибает спину, шипит и прячется за ножку стола.

Я очень хочу сейчас поверить, что это просто кто-то засунул его под плинтус десять лет назад, а сегодня он «выпал». Называется, усадите меня за стол, включите свет и скажите, что у меня богатое воображение.

Но я увидела, как бумага выдвигается из щели.

Пока я собираюсь с мыслями, дом будто тоже задерживает дыхание. Внутренний шум почти исчезает. На кухне затихает холодильник, на лестничной площадке никто не ходит, даже телевизор у соседей перестаёт гудеть.

Я откладываю лист, встаю и медленно подхожу к конверту.

Он самый обычный. Плотная бумага, чуть пожелтевшая от времени. Края ровные, без зубчиков. На лицевой стороне надпись.

Почерк я узнаю сразу.

Сергей Николаевич.

Чёткие буквы, аккуратный наклон. Я уже видела его подпись и заметки на полях. Только одно дело – листы в папке, другое – конверт, который вылез из стены квартиры, где этот человек жил до конца своей жизни.

Я наклоняюсь и поднимаю его двумя пальцами.

Бумага шершавит кожу, слегка похрустывает. Внутри что-то есть. Шорох напоминает о нескольких сложенных листах.

– Твою же… коммунальную реформу, – шепчу я.

Ругаться прямо при портрете дяди всё ещё не решаюсь.

Почтовый штемпель напечатан поверх адреса. Круглая отметка растеклась по бумаге, но месяц прочитать можно. Декабрь. Год размывается.

Самое странное – адрес получателя.

Город знаком. Улица та, где стоит тот самый третий дом. Номер и квартира совпадают с теми, что я уже встречала в бумагах.

Имя и отчество – Лидия Павловна.

Фамилия смазана. По первой букве можно спорить: то ли К, то ли Ж, то ли когда-то было одно, а потом кто-то прошёлся влажным пальцем по чернилам.

И всё это лежало в моей стене.

На обратной стороне конверта – подпись отправителя. Фамилия Сергея Николаевича, написанная уверенно, без пауз. Чуть выше клапана заметно слово, нацарапанное позже: «Вернуть».

Конверт не вскрыт. Края плотно склеены, хотя клей уже подсох и местами отходит.

Я подношу его ближе к лицу. От бумаги идёт сухой запах старых документов.

Дом будто придвигается вместе со мной. Свет лампы над столом становится ярче, воздух плотнее.

– Только не начинай сейчас свои игры, – говорю я комнате. – Я и так живу на ваших условиях.

Тишка осторожно выглядывает из-за кресла и снова смотрит на щель. Щель уже пустая, совсем обычная.

Я сажусь за стол и кладу конверт перед собой.

Он лежит спокойно. Никуда не шевелится, не дёргается, не светится. Если кто-то случайно зайдёт, подумает, что почта принесла.

Только почта обычно не пролезает через плинтусы.

Я прикладываю ладони к столешнице, чтобы не тянуться к клапану.

Есть сильное желание всё сделать быстро. Подцепить ногтем, разорвать клеевую полоску, вытащить листы, прочитать до конца и уже потом думать, что с этим делать.

Но где-то в глубине памяти поднимается голос Настасьи Петровны: «Сначала на знак посмотри, потом на бумагу. Не перепутай».

Я дотягиваюсь до телефона.

Настасья Петровна в деревне живёт по своим часам. У неё день дольше, ночь короче, но с разговорами она никогда не тянет.

Набираю номер.

Гудки звучат долго. Потом слышу знакомый голос.

– Алло, кто там?

– Это я, Вера.

– О, городская объявилась, – в её тоне сразу появляется интерес. – Чего это ты в такой час? Дом опять чудит?

Я смотрю на конверт.

– Из стены письмо вылезло, – говорю честно.

Пауза у неё короткая.

– Откуда вылезло?

– Из щели между плинтусом и стеной.

– Бумажное?

– Ага.

– Чьё?

– Почерк Сергея Николаевича. Отправитель он. Получатель – Лидия Павловна, дальше не разберу. Тот самый третий адрес.

На том конце слышно, как она отодвигает что-то тяжёлое.

– Из стены, говоришь…

– Да. Я всё видела.

– В руках у тебя сейчас?

– На столе лежит.

– Открыла уже?

Я смотрю на целый клапан.

– Нет.

– И правильно.

Она будто облегчённо выдыхает.

– А что правильно? – уточняю.

– Такие письма сразу не читают, – поясняет Настасья Петровна. – Сначала дом с ними знакомится, потом люди. Если он тебе его показал, значит, посчитали, что ты видишь дальше других. Но открывать лучше с головой, а не на бегу.

– Я не бегу.

– Я тебя знаю, – фыркает она. – Сначала скажешь «я спокойно», а через минуту уже всё перевернёшь.

Я невольно улыбаюсь.

– Что мне делать?

– Для начала не трогать клапан, – говорит она. – Положи письмо на стол, свет включи, поблагодари дом.

– Поблагодарить?

– А ты думала, они тут на зарплате? – она даже не спрашивает, верю ли я в это. – Значит так. Вечером смотри на него, как на гостя. Пускай лежит, ночует. Домовой его понюхает, стены послушают, портрет поглядит.

Я перевожу взгляд на портрет.

– Он и так смотрит.

– Тем более.

Тишка подпрыгивает на стул, утыкается взглядом в конверт, потом переводит на меня.

– А дальше?

– А дальше утром позовёшь своих, – отвечает Настасья Петровна. – Бабку свою. Пусть её глаза тоже увидят, что там и как.

– Ты думаешь, надо, чтобы бабушка присутствовала?

– Она у вас с этими домами больше моего прожила, – напоминает она. – И про Лидию эту помнит, уверена.

Я морщу лоб.

– Ты её знаешь?

– Я тут своё знаю, – осторожно отвечает Настасья Петровна. – Но в ваши городские битвы не лезла. Пусть сначала старшая расскажет, как всё было.

Я не спорю.

– А если я очень хочу открыть прямо сейчас?

– Тогда сначала помой руки, – не сдаётся она. – Скажи вслух, что читаешь по делу, не из любопытства. И потом, как прочтёшь, всё равно перезвонишь мне и бабке.

Я смотрю на конверт.

– Я боюсь, что если оставлю до утра, что-нибудь случится.

– Никуда оно не денется, – уверенно говорит Настасья Петровна. – Раз из стены вышло, обратно уже не полезет. Дом не таскает такие вещи туда-сюда.

– А если дом передумает?

– Если бы он хотел спрятать, ты бы этого не увидела, – спокойно отвечает она. – Подумай сама. Раз показал – значит, надо. Но никто не сказал, что ты обязана бросаться сразу.

Я чувствую, как напряжение внутри понемногу спадает.

– То есть оставить до завтра – это не трусость?

– Это ум, – отвечает она. – Тем более под Новый год. Время тонкое. Лишнего спешить не нужно.

Я киваю, хотя она этого не видит.

– Ладно, – говорю. – Оставлю на столе. Бабушке позвоню утром.

– Правильно. А сейчас пойди себе чай налей, кусочек сладкого съешь и скажи домовым, что ты не против узнать правду, но хочешь её услышать в подходящее время.

– Они меня услышат?

– Если сумели вытащить письмо из стены, и тебя услышат, – отрезает она. – Давай, Веруся. Потом расскажешь, что там.

Мы прощаемся.

Телефон кладусь рядом с кружкой.

Я смотрю на конверт ещё.

Напряжение в комнате меняется. Оно не исчезает, но становится мягче. Портрет Сергея Николаевича словно отводит взгляд от стола, ни на что не намекая.

– Спасибо, – говорю я вслух, не очень понимая, кому именно. – За то, что показали.

Чуть трещит батарея.

Я аккуратно разравниваю конверт на середине стола. Подвигаю папку с документами чуть дальше, чтобы ничего не лежало сверху.

Тишка осторожно перебирается ближе, садится рядом, хвост уютно обвивает лапы.

– Письмо охраняешь?

Он отвечает тихим мурлыканьем.

Я иду в ванную, мою руки тёплой водой. Смотрю на своё отражение. Лицо уставшее, но взгляд ясный.

Возвращаюсь в комнату.

– Открывать не буду, – говорю я конверту. – До завтра.

Дом не возражает.

Часы на стене показывают поздний вечер. На улице синяя тьма, редкие фонари.

Я выключаю верхний свет, оставляю только настольную лампу. Её круг ложится прямо на письмо, охватывает портрет, край папки и мою пустую кружку.

Конверт спокойно сверкает белёсой поверхностью.

Я убираю со стола всё лишнее. Оставляю только письмо, папку и маленькую записку с пометкой: «Позвонить бабушке».

Перед тем как уйти в спальню, останавливаюсь в дверях и оглядываюсь.

– Никуда не уходи, – тихо говорю я конверту.

Мне вдруг кажется, что если отвернусь, он снова исчезнет в стене.

Но дом сегодня не играет в прятки.

Я выключаю настольную лампу, оставляю ночник в коридоре. В комнате становится темно, только прямоугольник окна светится приглушённым уличным светом.

Конверт на столе я уже не вижу, но знаю, что он там. Между мной и третьим домом есть несколько часов ночи и утренний звонок Марии Ивановне.

Когда я ложусь, память продолжает крутить фразы. «Лидия Павловна». «Вернуть». Почерк дяди. Декабрьский штемпель.

Письмо ещё не открыто. История не тронута.

Но где-то внутри уже ясно: с этого конверта начнётся новый круг нашего семейного расследования. И сколько бы я ни откладывала, дом всё равно дождётся того момента, когда я прочитаю первую строку.

Сегодня моя задача простая – дожить до утра и не пойти на кухню среди ночи подцеплять клапан ногтем.