Читать книгу Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома - Группа авторов - Страница 4

Мы с бабушкой ещё долго сидим за столом, хотя письмо уже дочитано до пустой строчки.

Листы лежат перед нами, чуть выгибаются от старого клея, конверт рядом. В комнате тепло, за окном серый декабрь, где-то внизу шуршат машины, но всё это словно отдельно. В центре моей квартиры сейчас только один предмет – это письмо.

Мария Ивановна откидывается на спинку стула, осторожно разминает пальцы.

– Надо его устроить, – наконец произносит она.

– Куда? – спрашиваю. – В музей? В камеру хранения совести?

– В нормальную папку, – бабушка смотрит на меня строго. – Ты ж сама рассказывала, как с медальоном и табличкой у тебя всё по полочкам в голове встаёт, когда бумажки раскладываешь. Тут то же самое.

Я вздыхаю.

– У меня уже есть папка Неоконченная история, – напоминаю. – Она как раз про всё его незавершённое.

– Вот туда и положи, – кивает она. – Только не вперемешку с другими листами. Отдельно.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям.

Письмо лежит открытое, и от него идёт странное напряжение. Не как от злой вещи, а как от человека, который встал посреди комнаты и не знает, куда ему сесть.

– Хорошо, – соглашаюсь. – Отдельно так отдельно.

Я встаю, иду к шкафу, где у меня лежат канцелярские запасы. Вытаскиваю прозрачные файлы, перебираю. Один с чуть загнутым уголком, другой новый. Беру новый.

Возвращаюсь к столу.

– Осторожно только, – ворчит бабушка.

– Я не порву, – обещаю.

Я беру письмо и конверт. Пальцы сами по себе двигаются мягче. Конверт отправляю первым, за ним – оба листа. Пластик чуть шуршит, воздух выходит, листы устраиваются внутри.

Становится легче.

– Так лучше, – признаётся Мария Ивановна.

Я тоже это чувствую. Письмо теперь не просто лежит на голом столе, а как будто получило временную крышу над головой.

Папка Неоконченная история до сих пор лежит слева, ближе к стене. Я подтягиваю её к себе. Обложка уже немного потёрлась, уголки округлились.

– Ты ей название не меняла? – спрашивает бабушка.

– А зачем, – отвечаю. – Для меня всё, что он не успел сделать, – оно туда.

Я открываю папку. Внутри аккуратные стопки: договоры, копии, его записки. Я прикладываю прозрачный файл к верхнему краю, примеряю, куда его лучше вставить.

Дом реагирует тихим потрескиванием батареи.

– Слышишь? – шепчет бабушка. – Одобряют.

Я улыбаюсь.

– Ладно, – говорю вслух. – Будет у нас отдельное дело.

Достаю простой карандаш из керамической кружки с ручками и карандашами. Секунду думаю и прямо на краю прозрачного файла, над конвертом, аккуратно подписываю: Письмо третьего дома.

Почерк у меня не такой строгий, как у Сергея Николаевича, но буквы получаются понятные.

Как только я ставлю последнюю точку, лампа над столом чуть дрожит светом, словно проверяет, что написано.

– Всё, – вздыхает Мария Ивановна. – Дело открыто.

Она говорит это спокойно, как о чём-то привычном. А я чувствую, как где-то внутри щёлкает невидимый выключатель.

До этого письмо было просто странной находкой. Теперь у него есть своё место, подпись и рамка.

– Ты понимаешь, что этим сейчас всё и началось? – тихо спрашиваю у бабушки.

– Понимаю, – она не отводит взгляда. – Но оно и так началось, как только конверт вылез из стены. Ты только догнала.

Мы молчим.

Тишка выбирается из-под кресла, уверенной походкой подходит к столу, прыгает на стул, потом на столешницу. Я машинально хотела бы его отогнать, но дом, похоже, не против.

Кот подходит к папке, нюхает край файла с письмом и аккуратно ложится рядом. Не сверху, а впритык, так что его бок касается прозрачного пластика.

– Всё, – заключает бабушка. – Охрану назначили.

Я хмыкаю.

– Хоть кто-то в этой истории доволен с самого начала.

Мария Ивановна поднимается.

– Ладно, мне пора. Ты тут не зацикливайся, – советует она. – Чайку попей, квартиру поделай, к слову, привыкни. До вечера у тебя, небось, ещё тысяча бытовых подвигов запланирована.

– Буду героически стирать шторы, – обещаю.

– Потом позвони, как с Настасьей Петровной поговоришь, – напоминает она.

Мы собираемся в коридоре. Я помогаю ей застегнуть пальто, подаю сумку. На пороге она ещё раз оглядывает комнату и задерживает взгляд на портрете.

– Ты уж, Серёжа, не мешай девчонке, – говорит она в пространство. – Она и без тебя на себя дел набрала.

Портрет молчит, но в раме что-то легко щёлкает.

Я провожаю бабушку до лифта. В подъезде пахнет пылью и чужими ужинами. Около окна кто-то уже повесил мишуру, за стеклом неуверенно мигает гирлянда.

– Город к Новому году готовится, – вздыхает Мария Ивановна. – А у нас, как всегда, своё.

– У нас тоже праздник, – отвечаю. – Просто специфический.

Она улыбается и машет рукой.

Я возвращаюсь в квартиру.

Ключ немного туже проворачивается в замке, но дверь открывается мягко. В прихожей тепло. Бабушкина энергетика ещё не успела раствориться.

Я вешаю свой пуховик, перевожу дыхание и иду в комнату.

Папка с письмом спокойно лежит на столе. Тишка переместился на подоконник и изображает равнодушную кошку, но уши у него направлены сюда.

Я беру папку в руки, чувствую её вес. Это уже не просто набор дядиных бумаг. Там теперь и моя задача.

– Ладно, – говорю. – Полежишь пока в шкафу.

Я аккуратно ставлю папку на отдельную полку. Пространство там, конечно, не музей, но всё-таки не самый нижний уровень. Рядом несколько папок с моими документами и одна тонкая – там медальонная история.

Когда я подвожу папку к краю, откуда-то сверху, с антресолей, падает тонкий пучок пыли. Он оседает прямо на корешок.

– Хорошо, – бурчу. – Понимаю, что давно надо было навести порядок.

Шкаф тихо поскрипывает.

Я захлопываю дверцу и почти слышу, как внутри устраиваются полки, подстраиваясь под нового жильца.

Дальше у меня по плану бытовой день.

Чтобы не дать голове закипеть от одних и тех же мыслей, я намеренно начинаю заниматься квартирой.

Снимаю старую скатерть с кухонного стола, вытряхиваю её над ванной, достаю из пакета новую – ту, что купила ещё осенью и до сих пор не расстелила. Пока разглаживаю её по столу, ловлю себя на том, что в глаза всё равно лезет надпись Письмо третьего дома, будто я её не на файле, а у себя на лбу написала.

Пытаюсь отвлечься стиркой.

Сматываю с карниза занавески, снимаю прищепки, складываю ткань, не глядя на окно. Ношу бельё в машинку, закидываю порошок.

Стою, смотрю на крутящийся барабан.

Под монотонный шум всплывают в голове слова Сергея Николаевича: «вычеркнута», «дом не успокаивается», «я должен был рассказать вам это раньше».

Я включаю режим дополнительного полоскания, как будто от этого мысли станут чище.

Из ванной перебираюсь в комнату.

Расставляю по местам свои книги. Часть уже переехала на новые полки, часть до сих пор живёт в коробке.

Открываю коробку. На самом верху лежит блокнот, в который я когда-то выписывала адреса и телефоны всех причастных к истории медальона.

Я перелистываю его. Там старые записи: Настасья Петровна, Олеся, номер участкового из деревни, ещё пара фамилий. На задней странице – столбик адресов.

И среди них тот самый третий.

Я не помню, когда успела его туда внести. Наверное, в один из вечеров, когда пыталась систематизировать дядины бумаги.

Я беру ручку и рядом дописываю: Письмо Лидии Павловне, незакончено.

Рука сама выводит эти слова.

Когда я захлопываю блокнот, из коробки выпадает тонкий листок с покупательским списком: «шторы, крючки, чайник, полка». Листок планировал знакомство с нормальной бытовой жизнью.

Я поднимаю его, усмехаюсь и прикалываю магнитом к холодильнику.

Квартира чуть шумит.

– Я знаю, – говорю дому. – Я обещала сначала жить, а потом расследовать.

Ответа нет, но лампочка на кухне мигает один раз, как подмигивание.

Я продолжаю обустройство.

Прикрепляю на дверь в коридоре крючок для сумок, поправляю коврик, переставляю обувь. Смываю пыль с подоконников.

Каждый раз, когда прохожу мимо комнаты, взгляд всё равно цепляется за шкаф, где поселилась папка.

К обеду я осознаю, что, сколько бы ни раскладывала вилки и тарелки по полочкам, внутри меня всё равно главная полка сегодня одна. На ней – письмо.

Я сажусь на кухне, наливаю себе чай, откусываю кусок бабушкиного пирожка, который она заботливо оставила. Начинка яблочная, спокойно сладкая.

Телефон лежит рядом.

Я обещала Марии Ивановне, что позвоню Настасье Петровне.

– Ещё чуть-чуть, – говорю сама себе. – Сейчас доделаю с кухней, и потом буду заниматься домами и духами.

Дом не против.

Я мою посуду, протираю плиту, вытаскиваю из ящика старую тряпку и отправляю её в стирку. Начинаю разбирать верхние полки в сервантной части шкафа.

На одной из них нахожу коробку с дядиными конвертами. Там пустые чистые конверты, марки, несколько старых открыток с видами города.

Я открываю коробку, просматриваю открытки. На трёх – знакомый фасад того самого третьего дома. Ещё до ремонта, с потёртым фасадом, с облупившейся краской на балконах.

– Ну конечно, – шепчу.

Дом продолжает подбрасывать мне свои подсказки.

Я возвращаю всё на место, но одну открытку оставляю. Ставлю её на стол, прислоняю к настольной лампе. Теперь на меня смотрят сразу две пары окон: нарисованных и настоящих, в моей квартире.

Тишка прыгает на стол, внимательно рассматривает открытку, потом перевозит взгляд на дверь шкафа, где лежит папка.

– Да, это он, – говорю я коту. – Твой будущий объект наблюдения.

Он тихо фыркает и уходит на кухню нюхать миску.

День идет своим ходом.

Я успеваю развесить выстиранные занавески, собрать мусор, вынести пакет до контейнера, по дороге постоять пару минут, глядя на снежную кашу во дворе.

Люди бегут в магазин за мандаринами, кто-то несёт ёлку, дети лепят снежную бабу.

Всё нормально. Только у меня в квартире между папкой и открыткой расстилается тропинка в третий дом.

Когда свет за окном начинает темнеть, я уже не могу притворяться, что просто занята домашними делами.

Шторы на месте, полки тоже, кухня дышит свежепомытой плитой. Пыль почти всю я победила.

Письмо, хранящееся в прозрачном файле, спокойно лежит в папке. Папка стоит на своей полке.

Внутри всё раскладывается примерно так же: медальон – в первой части моей жизни, глиняная табличка – во второй, портрет – в третьей, теперь вот письмо – в четвёртой.

– Ну что, – говорю я вслух. – Кажется, бытовая программа выполнена.

Часы на стене откликаются громким щелчком механизма.

Я возвращаюсь к столу, беру в руки телефон.

Марии Ивановне я обещала позвонить, как только поговорю с Настасьей Петровной.

Я смотрю на открытку с видом третьего дома, потом на шкаф, где покоится папка.

– Ладно, – говорю. – Пора подключать деревню.

Дом слушает.

Я открываю список контактов, нахожу номер Настасьи Петровны. Большой палец зависает над зелёной кнопкой.

Внутри всё равно есть лёгкий страх. Не перед ней – перед тем, что начнётся после разговора.

Но с того момента, как я подписала файл карандашом, у меня уже мало вариантов.

Нажимаю вызов.

Гудки идут в пространстве между городом и деревней, между моей квартирой и тем самым домом на открытке.

А что скажет мне Настасья Петровна, уже тянет на отдельный разговор.