Читать книгу Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома - Группа авторов - Страница 3

Телефон пищит раньше, чем я готова вставать. Я нащупываю его на тумбочке, выключаю сигнал и несколько секунд лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок. В голове не календарь с делами, а одно-единственное слово: письмо.

Стол в комнате тоже не даёт забыть. Даже отсюда видно белое пятно конверта.

Дом ведёт себя тихо. Не давит, не шуршит. Просто ждёт.

Настасье Петровне я обещала перезвонить. Но первой в списке почему-то всплывает бабушка. Мария Ивановна лучше всех знает, где у нашей семьи спрятаны старые обиды. И кого в них больше – чужих или наших.

Я встаю, иду на кухню, щёлкаю чайник. На столе ждет кружка, в раковине – тарелка со вчерашнего ужина. Всё по-человечески. Если не смотреть в сторону комнаты, то ничего необычного.

Но я уже живу в квартире, где из стены выходят конверты с почерком умершего дяди. Молча делать вид, что это мелочь, у меня не выходит.

Чайник подаёт сигнал, я наливаю чай, возвращаюсь в комнату и сажусь напротив письма.

– Ладно, – говорю в пространство. – Сейчас позовём старших.

Набираю номер Марии Ивановны.

– Веруся? – она берёт трубку сразу, как будто ждала. – Ты чего в такую рань, не заболела?

– Пока нет, – отвечаю. – Но у меня тут… наследство продолжилось.

– Опять? – она выдыхает. – Ты там уж с этим домом полегче, а то я не успеваю за вашими делами.

Я кидаю быстрый взгляд на портрет Сергея Николаевича.

– Из стены вылез конверт, – говорю. – С почерком дяди. На конверте какая-то Лидия Павловна. Внутри письмо.

На том конце тишина.

– Из стены? – повторяет бабушка.

– Да. Из щели, где плинтус. Я вчера его достала.

– И что, сразу вскрыла?

– Нет, – признаюсь. – Сначала хотела, потом струсила и оставила до сегодня.

– Вот ты и молодец, что струсила, – неожиданно одобряет Мария Ивановна. – Всё равно одной такую вещь до конца не читают.

– Приезжай ко мне? Мы вместе посмотрим.

Я слышу, как она что-то отодвигает, наверняка стул или табурет.

– А куда я денусь, – ворчит она. – Тем более если там опять этот его дом…

– Какой?

– Потерпи чуть-чуть, – она не отвечает прямо. – Я сейчас оденусь, возьму сумку и к тебе. Чтоб чай был. И чтоб ты не бегала, а сидела и ждала.

– Хорошо.

Я отключаюсь и понимаю, что дом облегченно шевельнулся. В коридоре тихо скрипит пол, на кухне холодильник выходит на привычный режим, на лестничной площадке кто-то громко закрывает дверь.

До приезда бабушки у меня есть время привести квартиру в более-менее приличный вид.

Я собираю со стола лишние бумаги, складываю их в одну стопку. Папка «Неоконченная история» остаётся рядом с конвертом. Тишка, который ночью сторожил щель у плинтуса, теперь переселяется на диван и наблюдает за мной, не упуская конверт из поля зрения.

– Тебя, значит, тоже волнует, – шепчу ему.

Он отвечает молчанием и деловым умыванием.

Когда в дверь звонят, стрелка на часах ещё не успевает дойти до следующей риски.

Мария Ивановна входит, снимает платок, стаскивает сапоги, достаёт из сумки пакет с пирожками. На пороге комнаты останавливается и осматривается.

– Ну здравствуй, Серёжина жилплощадь, – тихо говорит она.

Портрет над столом не меняется. Но мне кажется, что взгляд на секунду становится внимательнее.

– Привет, бабуль, – я забираю у неё сумку. – Проходи.

Она садится на стул, ставит локти на стол, не дотрагиваясь до конверта.

– Показывай.

Я пододвигаю к ней письмо.

– Сначала конверт посмотри, – говорю. – Адрес получателя.

Бабушка берёт конверт кончиками пальцев, но без страха. Скорее с уважением. Легко проводит по штемпелю.

– Декабрь, – бормочет. – Год не разобрать.

– А адрес?

Она читает вслух.

– Город… улица… дом… квартира… – голос её чуть глуше. – Тот самый дом, значит.

– Третий?

– Ну не первый же, – она кладёт конверт обратно, но не отодвигает далеко. – Лидии Павловне он и пишет, значит.

– Ты её знаешь?

Она не отвечает сразу. Смотрит на портрет.

– Знала, – говорит после паузы. – Давно.

Мне хочется задать ещё десяток вопросов, но она жестом показывает на конверт.

– Ладно, – вздыхает Мария Ивановна. – Раз уж письмо доползло до тебя из стены, значит, и нам от него не спрятаться.

Она идёт в ванную, моет руки. Возвращается, садится за стол и устраивается поудобнее.

– Открывать будешь ты, – говорит. – Это тебе адресовано жизнью. Я рядом посижу.

Я сажусь напротив, пододвигаю конверт к себе. Клей уже отходит, клапан легко отгибается. Я вытаскиваю листы, стараясь не дрожать.

Первый лист ложится на стол. Почерк знакомый. Дата в углу.

– Давно писал, – тихо отмечает бабушка.

Я читаю вслух.

– «Дорогая Лидия Павловна».

Буквы ровные и твёрдые. Почерк человека, который привык составлять тексты для учреждений, но тут всё-таки обращается к живому человеку.

Дальше – несколько строк о здоровье, о делах. Он пишет, что долго не решался, что сейчас нашёл в себе силы, что хочет «восстановить справедливость, пока время позволяет».

Я чувствую, как бабушка напрягается. Она слегка сжимает ладони.

– Вот любил он такие обороты, – сухо комментирует она. – Справедливость.

Я продолжаю.

Сергей Николаевич пишет про дом. Так и называет: «тот дом». Не даёт точного адреса, но понятно, что речь о том самом третьем, который всё время всплывает в его бумагах.

Он вспоминает, как когда-то «принял неверное решение» и «пошёл на поводу у чужих требований», и из-за этого Лидия Павловна «считала себя вычеркнутой из нашей семьи».

– Вычеркнутой, – повторяет бабушка.

Я чувствую, как в её голосе поднимается старое раздражение.

– Это они её вычеркнули, – добавляет она себе под нос.

Я медленно читаю дальше.

Сергей пишет, что дом оформляли «по обстоятельствам», что на тот момент он считал это правильным. Что другие родственники настаивали, что «Лидии там не место».

– Так и было, – подтверждает Мария Ивановна. – Сначала на неё шло всё. Потом решили, что без неё спокойнее.

Я поднимаю на неё глаза.

– Ты тоже была против?

Она отводит взгляд.

– Я тогда молчала. Мне казалось, что меня это не касается. Своих забот хватало. А сейчас вот, видишь.

Я смотрю в текст.

Сергей пишет, что годы прошли, но он понимает: «дом не успокаивается». Что пока живы те, кто помнят, нужно хотя бы назвать всё своими именами.

– Ты слышишь, как он выражается? – бабушка кивком указывает на лист. – Дом не успокаивается. И это пишет человек, который всю жизнь оставался материалистом.

Я улыбаюсь.

– После смерти он тоже не успокоился.

– Я вижу, – она кивает на портрет.

Я дохожу до фразы, которую уже видела.

– «Я должен был рассказать вам это раньше…»

И всё.

Дальше – пустота.

Чернила исчезают в середине строки. Ни точки, ни запятой. Даже последний слог обрывается, словно кто-то врезал по руке, когда он писал.

Мы молчим.

Слышно, как на кухне шумит холодильник.

Я переворачиваю лист. На обратной стороне – ничего.

– Может, он второй лист начал? – тихо говорит бабушка.

Я достаю из конверта следующий.

На нём уже нет обращения. Только строки, похожие на черновик. Фразы не закончены, некоторые зачёркнуты. На полях – адрес третьего дома. Повторён несколько раз, с номером квартиры, с пометкой «ранее принадлежал…» и дальше выведена фамилия, которую он замазал.

– Лидина девичья, – комментирует Мария Ивановна.

Я чувствую, как под ложечкой неприятно тянет.

– То есть дом был её?

– Сначала – да. Потом его переписали.

– На кого?

Бабушка смотрит в окно.

– На тех, кто громче всех говорил, что ей там не место.

Я не перебиваю.

Она долго молчит, потом возвращается взглядом к листу.

– Меня тогда позвали свидетелем. Я подписала бумаги. Сергей всё объяснил так, будто по-другому нельзя. Я поверила.

Я ощущаю, как внутри неё поднимается старое чувство вины.

– Ты была молодая, – говорю.

– Я была удобная, – поправляет она. – Удобным людям легче жить. Пока не приходит время платить по счетам.

Дом откликается лёгким потрескиванием.

Я перевожу взгляд к нижней части листа. Там, где обычно ставят дату и подпись, стоит только половина.

– Смотри, – показываю бабушке.

Внизу видно: «31.12.20…»

Последние две цифры года исчезли. Линия обрывается на полуслове. Чернила идут и тают.

– Новый год, – тихо говорит Мария Ивановна. – Какой-то из его последних.

– Наш сейчас тоже к Новому году идёт, – напомню я.

Она кивает.

– Любил он эти символы, – вздыхает. – Всё у него в календарь укладывалось.

Я снова перечитываю половину даты.

– То есть он решил написать ей под Новый год. Написал часть, не дописал, не отправил. Письмо осталось здесь.

– А теперь его достали, – подтверждает она. – Дом помог.

Меня не отпускает одна мысль.

– А старая обида в чём именно? В том, что дом переписали?

– В том, что её выставили из него, – отвечает бабушка. – Не руками выталкивали, а бумагами. Но суть та же.

– А ты с ней была знакома?

Мария Ивановна поджимает губы.

– Так это же… – она прерывается. – Ладно, об этом попозже.

Я вижу, что ей тяжело.

– Ты не хочешь говорить?

– Хочу, да не знаю, с чего начать. Там целый узел.

Дом будто прислушивается к каждому её слову. Я чувствую это по тому, как меняется воздух в комнате.

– Я ещё не понимаю, – признаюсь. – Но чувствую, что это не просто «отнять дом и вернуть дом».

– Не просто, – подтверждает она. – Там было много лишних людей и лишних слов. Там Лидию сделали виноватой за всё, за что не знали, кого обвинить.

Я провожу пальцем по полям листа. Там, где он замазал фамилию, бумага немного толще.

– А почему он решил исправить именно сейчас?

– Потому что ему стало тяжело смотреть на этот дом, – Мария Ивановна переносит взгляд на портрет. – Он же знал, что не вечный. Хотел хоть что-то поставить на место.

– Не успел.

– Вот поэтому письмо и пришло к тебе, – спокойно говорит она. – Тебе проще. Ты в этом не участвовала.

Мне совсем не кажется, что мне проще.

– То есть ты думаешь, это теперь моё дело?

– А чьё ещё? – бабушка разводит руками. – Дом имеет свой характер. Он к кому попало не лезет.

Я невольно улыбаюсь.

– У меня уже один дом с характером и одна деревенская избушка с настроением. Мне бы с ними разобраться.

– Ты сама выбрала такую жизнь, – напоминает она. – Или она тебя выбрала.

Мы снова смотрим на письмо.

Я перечитываю обрывок фразы.

«Я должен был рассказать вам это раньше…»

Дальше чернила не идут.

Меня не оставляет ощущение, что недостающие слова повисли где-то между строк.

– Смотри, – вдруг говорит бабушка. – Здесь ещё кое-что.

Она подвигает ко мне конверт. На внутренней стороне клапана, где обычно ничего не пишут, тонкой ручкой выведены два слова.

Я подношу ближе.

«Если не успею…»

И всё.

– Видишь? – шепчет Мария Ивановна.

– Да, – у меня пересыхает во рту. – Кому он это писал?

– Скорее себе, – отвечает она. – Но в итоге дописал до тебя.

Мы сидим над письмом, как над странной задачей. Дано: незаконченная строка, половина даты, третий дом, имя Лидии и тяжёлое «вычеркнута». Найти: что именно он хотел вернуть, и можно ли это сделать сейчас.

Я чувствую, как внутри меня включается тот самый режим, в котором я жила с медальоном, табличкой и портретом.

Я не ищу приключений. Я их уже получила. Но если письмо вылезло из стены в конце декабря, если внизу стоит половина даты и начатое «если не успею», то игнорировать это всё равно не получится.

– Бабуль, – говорю. – Ты хочешь, чтобы я закрыла глаза и положила всё обратно в стену?

Она молчит. Затем берёт мою ладонь.

– Я хочу, чтобы ты не разрушала свою жизнь ради чужих ошибок, – говорит она. – Но я знаю тебя. Ты всё равно полезешь в это. Поэтому лучше я буду рядом и вовремя скажу, где тормозить.

Я вздыхаю.

– Значит, ты мне поможешь?

– Помогу, – кивает она. – Но сразу предупреждаю: там будут старые тени. Не все из них добрые.

– У нас и добрых не слишком много, – уточняю я.

– Добрые есть, – возражает она. – Просто у них методы своеобразные.

Я чувствую, как мне становится спокойнее.

Письмо лежит на столе. Портрет смотрит сверху. Конверт с приоткрытым клапаном словно ждёт, когда его снова отправят, только уже в другую сторону.

– Что дальше? – спрашиваю я.

– Дальше ты позвонишь своей деревне, – отвечает бабушка уверенно. – Настасье Петровне. Она у тебя по знакам специалист. Пусть со своей стороны скажет, что чувствует.

– И всё?

– И начнёшь искать этот дом, – добавляет она. – Нельзя с ним тянуть.

Я киваю.

Чувство, что это не мелочь, с каждой минутой становится сильнее. Это уже не просто старое письмо и даже не только недописанное извинение.

Это как дверь, которую слишком долго держали закрытой. Теперь она приоткрылась, и дом смотрит на меня через щель.

Вопрос только в том, кого я там увижу – Лидию, самого Сергея или тех, кто до сих пор считает, что всё сделали правильно.

К вечеру я всё-таки набираю номер Настасьи Петровны. Но об этом уже нужно рассказывать отдельно.