Читать книгу Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома - Группа авторов - Страница 8

Адрес не уходит из головы. Он сидит там так, будто я его сама себе заказала на праздник вместо мандаринов. Я и чай завариваю, и носки по паре раскладываю, и даже делаю вид, что занята обычной жизнью, а внутри всё равно крутится одно: подъезд 3, со двора.

Ключ лежит в кармане куртки. Я вынула его из коробочки всего на минуту, чтобы проверить, не ошиблась ли с ощущением. Минуты не хватило. Я так и не вернула его назад, потому что он уже стал частью моего маршрута.

Тишка ходит за мной хвостом и время от времени проверяет шкаф, где стоит папка с письмом. Он делает это тихо, без лишних движений, но я вижу: коту тоже хочется ясности.

Я снова достаю блокнот, раскрываю страницу с адресом, перечитываю свою запись и сверяю её с телефоном. На экране всё выглядит уверенно. В блокноте – чуть нервнее, но смысл тот же. Дом существует. Не точка на фантазии, а дом.

У меня на столе лежит открытка с видом третьего дома. Я держу её рядом, потому что так спокойнее. Если предмет можно потрогать, значит, и история не расплывается.

– Ну что, – говорю я в комнату. – В третий подъезд?

Квартира отвечает молчанием. Не обидным. Просто молчанием, которое обычно бывает перед тем, как кто-то решает, стоит ли вмешиваться.

Я встаю, делаю два шага к шкафу, уже почти открываю дверцу, чтобы взять папку, и тут на кухне начинает капать кран. Не сильно. Две капли, третья. Потом тишина.

Кран у меня нормальный. Он не капает. Я его проверяла. Я его закручивала. Я даже вызывала мастера, когда въехала.

Я стою и смотрю в сторону кухни.

– Поняла, – говорю. – Намёк принят.

Откуда-то сверху приходит сухой шорох, как если бы кто-то провёл ладонью по обоям. Я не бегу смотреть, потому что знаю: если я побегу, я найду только стену. И всё равно буду уверена, что шорох был адресным.

Я беру телефон и набираю бабушку.

Мария Ивановна отвечает быстро, будто ждала, когда я наконец перестану молчать.

– Вера? Ты чего так рано звонишь? Ты уже на работе или дома?

– Дома. Я не на работе. Я на… семейной работе.

– Ой, не пугай. Что там опять?

Я слышу, как у неё что-то двигается, звенит посуда. Бабушка, похоже, тоже в хозяйственном режиме. У неё это всегда означает одно: мысли в порядке, руки заняты.

– Я нашла адрес, – говорю я. – На полях. Карандашом. Там написано про подъезд. И… получилось собрать на карте.

– Адрес, – повторяет бабушка медленно. – Какой ещё адрес?

Я не говорю «третий дом» сразу. Мне хочется, чтобы это слово звучало не как заклинание, а как часть разговора.

– Тот, о котором он писал. Дом. Я почти уверена, что это он. Там ещё приписка: со двора. И похоже, подъезд третий.

На другом конце провода наступает пауза. У бабушки паузы бывают двух видов: «я ищу очки» и «я вспоминаю». Эта – точно вторая.

– Ты туда не ходила? – спрашивает она наконец.

– Нет. Я только посмотрела. И ключ нашла, который ни к чему не подходит. Я думала… ну, вдруг он как раз туда.

– Ты одна?

– Одна. Тишка тут, если что. Он серьёзный.

– Кот – это хорошо, – говорит бабушка таким тоном, будто это официальный документ. – Но кот тебе дверь не откроет и за руку не уведёт. Ты слушай меня. Не надо сейчас бегать по чужим дворам. Тем более перед праздником.

У меня внутри сразу поднимается сопротивление. Не грубое, но упёртое.

– А когда тогда? Я же нашла. Дом существует. Если я не пойду, он опять уйдёт у меня из головы, и всё растянется.

– Вера, – бабушка говорит мягче. – Ты уже один раз побежала. Помнишь, чем закончилось? Ты потом неделю отсыпалась и полгода вздрагивала от каждого стука.

Она права. И мне это не нравится.

– Я не хочу тянуть, – говорю я. – Но и не хочу, чтобы меня снова трясло.

– Вот. Значит, сделаем по-умному. Сначала деревня.

Я молчу. В деревне у нас Настасья Петровна, Олеся, порядок, печка и ощущение, что любой шорох можно обсудить за чаем, а не в одиночку у стены. Это всё звучит правильно. Но адрес в городе тянет сильнее, потому что он новый и конкретный.

– Причём тут деревня? – спрашиваю я, хотя уже понимаю.

– При том, что там люди помнят. И не только люди, – бабушка кашляет, будто сама себя одёргивает. – Вера, ты же знаешь. У нас всё, что важно, всегда начиналось в деревне. И заканчивалось тоже там. А этот третий дом… он не просто дом. Это кусок того, что мы старались не трогать.

– Ты опять говоришь полунамёками, – вздыхаю я.

– Потому что, если я скажу прямо, ты побежишь ещё быстрее, – спокойно отвечает бабушка. – А мне надо, чтобы ты дошла, а не влетела.

Я сажусь за стол. Пальцы сами находят край открытки.

– Ты помнишь этот дом? – спрашиваю я.

– Я помню разговоры. Помню, что спорили. И помню, что одна женщина ушла так, что потом годами не произносили её имя. Ты же это уже слышала.

– Да. Но в письме тоже есть женщина. И имена совпадают кусками.

– Вот. Значит, не придумываешь.

– Я и не придумываю, – говорю я тихо. – Я собираю.

Бабушка выдыхает в трубку.

– Поезжай на каникулы в деревню. Возьми письмо. Возьми ключ. Возьми свои записи. Там Настасья Петровна посмотрит, Олеся послушает, и ты сама увидишь, что делать дальше. А в город к этому дому пойдёшь уже не одна. Хотя бы со мной. Или с Олесей, если она решит, что ей тоже надо увидеть.

Я представляю Олесю в городском дворе перед третьим подъездом. Она будет стоять уверенно, как на своём дворе. И домовой, наверное, будет молчать из уважения.

– До Нового года осталось мало, – говорю я. – Я и так собиралась к ним. Просто теперь это будет… не просто.

– Ничего, – отвечает бабушка. – У нас в семье простого давно нет. Зато у нас есть чай и привычка доводить дело до конца.

– Ты сейчас меня утешаешь или предупреждаешь?

– И то и другое, – говорит бабушка. – Только не делай резких шагов. Пожалуйста.

Я слышу в её голосе настоящее беспокойство. Не суеверное, не театральное. Обычное бабушкино: чтобы я была жива, цела и не пропала в чужом подъезде.

– Хорошо, – говорю я. – Я не пойду туда сейчас. Я поеду в деревню. Но письмо я возьму.

– Вот и правильно. И ещё. Ты мне адрес напиши. На бумаге. Не только в телефоне.

– Почему?

– Потому что телефоны любят разряжаться в самый неподходящий момент. А бумага лежит и молчит.

Бабушка умеет говорить так, будто она просто про батарейку, а на самом деле – про жизнь.

– Запишу, – обещаю я.

После разговора я некоторое время сижу молча. Квартира тоже молчит. Кран не капает. Шорохов нет. Будто дом услышал решение и согласился.

Я открываю чат с Олесей и пересылаю ей коротко: «Нашла адрес. Подъезд со двора. Похоже, третий. Еду к вам на каникулы с письмом». Потом добавляю: «Настасье Петровне скажи, что без паники. Пока только бумага и ключ».

Ответ приходит почти сразу.

Олеся: «Без паники не обещаю. Настасья Петровна уже сказала, что в такие дела лучше входить после того, как елку нарядим. Но приезжай. Мы тут тоже не скучаем».

И следом ещё одно сообщение, отдельно:

Олеся: «Дом у меня вчера шуршал возле сеней. Я подумала на мышь. Теперь думаю, что не на мышь».

Я читаю и чувствую, как внутри снова поднимается тот самый зуд. Только теперь он распределяется. Не весь на город, часть уходит в деревню. Нить действительно идёт туда.

– Ладно, – говорю я Тишке. – Поедем в деревню. Ты остаёшься тут. Не делай вид, что тебе всё равно.

Кот моргает и уходит в коридор. Он не протестует. Он просто идёт и садится у входной двери. Как будто проверяет: действительно ли я собралась выходить.

Я встаю, беру куртку с ключом в кармане и иду к шкафу. Открываю.

Папка с письмом стоит ровно, рядом коробочка с ключами. Я достаю папку, кладу на стол, открываю и проверяю содержимое, как проверяют документы перед поездкой. Письмо, открытка, мои записи. Всё на месте.