Читать книгу Дом живых манекенов - Группа авторов - Страница 7

Тропа, возможно, и одна, но пройти-то по ней можно по-разному.

Из негласных правил рассказчика

После хололеди наступал тяжёлый период. Словно ты умер с первыми заморозками и, только снег стаял, рождаешься вновь, чувствуя на себе весь груз прошлого. Флоси несколько светышей кряду недвижно лежала у стены избушки и слушала, как поют птицы; наблюдала, как мерно пробивается хрупкая трава, покрывая мягкой зелёной шерстью продрогшую землю.

Пробуждение – процесс болезненный и не всем зверям понятный, потому уважали его единицы. Если бы Флоси не пряталась поукромнее перед спячкой, то с приходом цветыни её бы растоптали или сожрали. Даже наполовину цветочные духи пахнут ароматно, и вкус у них особенный.

Она лежала, скованная цепями собственной беспомощности, и терпеливо ждала освобождения. Флоси вовсе не ненавидела просыпаться, наоборот. Всё же играла и смеялась она чаще, чем умирала.

В эту цветынь она пришла к ручью, как обычно, не совсем ожившей от холодов, но с мыслью оттаскать волчонка за уши, а после мчаться как можно дальше, чтобы он её не поймал.

Каниса не было.

«Неужели и этот вырос? – подумала она. – Быть не может! Наверно, дела какие. Скоро вернётся».

Флоси вскарабкалась на дерево и устроилась на прочной ветке. Просидела на ней до захода солнца, вплетая в пышные волосы первые цветы. Она спрашивала о волчонке птиц, как-никак высоко летают, много чего знают. Те мотали головами, посматривая на неё то одним глазом, то другим.

Мгла подкралась, склоняя взъерошенные кусты, и опустилась на мокрый лес. Показалась из-за края земли луна. Крупная, круглая, гляделась в расплескавшиеся воды. Спрятались сочные тени и затихли трели, только вдалеке скрипели верхушки стройных осин, ругаясь на неугомонный ветер.

Всех далёких светлячков, что сверкали над головой, пересчитала Флоси. Всю темноту прождала, напевая призывы и мешая отдыхать лесной живности. Совы с охотой ухали ей в ответ да блестели глазами, отпугивая оголодавших чудищ.

Но вот свет заскользил по тянувшейся к звёздам траве, а Канис так и не объявился.

Как согнали лучи солнца тьму с последнего стебелька, белкой поскакала Флоси к стае рыжих волков.

Близко к ним подходить редко кто осмеливался, дух-то не всякий. Как сцапают за лапу или, того хуже, за спину – и конец тебе, поминай как звали! Потому Флоси не спешила говорить, следила с дерева, гналась за ними поверху, когда они охотились, а затем кралась, когда они возвращались на лежанку. Много волчат таскалось с ними, и совсем маленьких, и тех, что постарше, но Каниса среди них не было.

Светыш-два Флоси прожила с волками, пусть сами они об этом и не догадывались. Ждала друга, но он как сквозь землю провалился. Тогда она собрала всю смелость, что скопилась в беличьем хвосте, и наконец заговорила.

– Храбрый и мудрый вожак стаи рыжих волков, – начала она. Боно повёл ухом, удивлённый голосом из ниоткуда, однако быстро сообразил, где искать трусиху. – Я пришла к тебе с вопросом. – Флоси поднялась на ветку повыше, хотя прекрасно понимала, что и до этой волку не достать. – Не знаешь ли ты, куда делся щенок из твоей стаи? Куда пропал Канис?

– Ушли они. – Боно потерял к белке интерес. Взгляд его метнулся в сторону дерущихся волчат. Столько шуму наделали, что весь лес переполошили. – К людям убёгли. Предатели! Коли ступят хоть раз на наши земли, тотчас глотки перегрызу!

– Как же так! – Она сама не заметила, как с досады прыгнула ближе к волку. – Боно, добрый и понимающий! Боно, известный своим милосердием! Как ты можешь так говорить? Канис же детёныш! Глупый совсем! Да и лес любит больше всего на свете! Быть не может, чтобы он по своей воле ушёл. Малиция с собой утащила! Чтоб мне в жизни больше орехов не видать! Она его забрала! Небось ещё над вами посмеялась! Не только в дураках оставила, но и щенёнка прихватила! Вас и без того мало, а она не пожалела – потащила с собой! Как вещь какую бездушную! Вернуть его надо!

– Ишь чего выдумала, пышехвостая! Хочешь в город нас послать? На двуногих натравить?

– Он ведь вашей стаи! Чего его бросили?

– Не причитай, мелкая! И так на душе тошнёхонько! Иди-ка отсюда подобру-поздорову!

– Но…

– Кыш! Не то хребет перекушу! – Боно упёрся передними лапами на дерево и оголил клыки.

Флоси поскакала прочь.

Сама она боялась идти в город, потому шастала рядом с Падью долгое время. Ветер разносил вой собак, ругань кошек, эхо человеческих голосов. Огни в домах загорались и потухали, как и её смелость. Лишь в полную луну мысли о Канисе пересилили страх, и Флоси прокралась на окраину, обернувшись двуногой. Люди попадались ей изредка – по темноте мало кто из них высовывался из жилища, – и смотрели по-странному, вылупив глаза.

Смотрели, но не подходили, вопросов не задавали. Флоси бы всё равно мало что разобрала. Людской язык она слышала вскользь. Не сразу сообразила, что все они поголовно носят тряпки, а на ней ничего нет. И волосы! Волосы-то у неë не по-человечьи длинные!

Она сбежала от поражённых взоров, не оборачиваясь. А когда перевела дух, белкой вернулась в город, пряталась в кронах и на крышах, чтобы хмаревцы её не приметили. Она блуждала по улицам, но понятия не имела, где искать волчонка. Его лесной запах стёрся смрадом переполненных помоек, его следы пропали за подошвами ботинок.

Флоси рыскала по городу не один светыш. Понемногу примерилась, что к чему, и по домам лазать научилась. Забиралась по-тихому в окна белкой и ныряла в тёмные углы. Вынюхивала.

Много домов она навестила, пока не наткнулась на особняк с красной крышей. Аккуратный, двухэтажный, он радушно подзывал к себе приоткрытой входной дверью и благоуханием садовых цветов. Флоси они не нравились. Променяли простоту и свободу на вычурность и горделивость, да вели себя так, будто толк с этого имели. Белка старалась не приближаться к клумбам, чтобы случаем не подпортить их. Однажды один из цветков настолько обнаглел, что она не выдержала и выдернула его с корнем. Чуть не попалась тогда.

Цветы у дома с красной крышей виделись ей куда хуже остальных. Она фыркнула и попрыгала, задрав хвост, в крону яблони, что едва доставала до второго этажа. Флоси не полезла через парадную, боясь, что так люди её заметят.

Открытым оказалось окно на чердаке. Она прыгнула, хотя расстояние было не маленьким, и повисла на раме, держась передними лапами. Кое-как удалось вскарабкаться, и она, не рассчитав подоконника, бухнулась в старые чемоданы и мешки. Выползла из них и вся в паутине потопала, осмелев пуще прежнего, к двери. Чувствовала Флоси, найдёт здесь, что искала – волчий запах едва-едва, но слышался.

Чтобы отворить дверь, пришлось обернуться двуногой. Она шмыгнула по лестнице, но запнулась о бугор узорчатого ковра и чуть ли не кубарем покатилась вниз. Замерла у выкрашенной белым двери – никого. Открыла и шагнула в коридор. Пахло древесиной, пол недавно свеженький постелили. Того и гляди ступишь на дощечку, а из неё смола засочится.

Тихо старалась красться Флоси, но шаги словно своей жизнью жили, скрежетом расползались по этажу. Ещё и ногу подвернула, отчего невольная ругань шипением забивалась в щели.

Флоси остановилась у зелёной двери, уж больно та напоминала ей о лесе и цветом, и запахом. Притаил дыхание дикий дух и прильнул ухом к дереву. Послышался всплеск. «Вода? – удивилась Флоси. – Небось целая лужа! Откуда ей здесь взяться?»

Раздались громкие шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Флоси рванула на чердак, этот кто-то – за ней. Она не успела подобраться к окну и белкой зарылась в разваленный поблизости хлам. Кто-то торопливо зашёл, заперся на засов и присел возле серого чемодана.

Флоси выглянула из укрытия и увидела женщину. Та сидела на коленях и с жадностью щупала старые наряды. Её чёрные волосы червями вились по полу, из-под них казались босые ноги.

– Сама уж как-нибудь решу, во что кутаться! – достала она разбитое зеркало и залюбовалась на себя в многочисленных осколках. – Эки черти! Кем себя мнят!

Флоси заметила свою мордочку в отражении и нырнула в старьё.

Женщина повернулась, заслышав шум. Кожа была бледной, и царапины с веснушками исчезли, но белка её узнала. Человеческих лиц она не различала, а если различала, значит, не совсем от людёв они и были.

– Малиция! – выскочила она, распушив хвост. – Вот ты где! А ну, говори, куда Каниса подевала?

– Паршивка! – бросилась на неё женщина. – Как посмела ворваться в мой дом! Вот поймаю… – Флоси увернулась, и та пролетела мимо. – Поймаю! Шкуру сдеру! Слышишь? Из мяса суп сварю, а из костей ожерелье сделаю!

– Где Канис! – Белка прыгнула ей на голову и начала рвать волосы. – Куда Каниса дела, фальшивка дрянная!

– Нет твоего Каниса! – отодрала еë от головы Малиция, но ухватиться как следует не успела. Та вывернулась и бросилась к окну. – Отдала я его!

– Кому?! Кому отдала?! Крёстному?

– Проваливай! – Женщина не глядя схватила с пола блёклый кулон и запустила им в белку. Тот вылетел прочь и зацепился за ветку яблони. – Всем скажу, что лесные в город повадились! Ох и будет тогда заварушка! Пожгут леса, постреляют диких тварей! Ещё хоть раз увижу! Всем скажу!

Фроси выскочила в окно, с испугу не сумела нормально уцепиться и, просчитав несколько веток, повалилась на землю. Цепочка с кулоном намоталась на хвост, но не было времени её распутывать. Малиция грозила кулаком и плевалась, выкрикивая ругательства из окна:

– Паршивка! Воровка! Куда потащила? Вот я тебя поймаю!

Флоси подпрыгнула и хромая помчалась к лесу.

Теперь в город лучше не соваться, Малиция будет начеку.

Погрузилась белка в тоску. Не смеялась больше, не играла, только лежала на ветке старого дуба, молчала да смотрела на изображение человечьей Малиции. Оно было спрятано в кулоне, её и мальчишки, что награждал воздух подле себя диковинным взглядом.

Посерел лес, присмирел вместе с ней. Листья шипели, не думали слух ласкать. Птицы гоготали, глотки надрывали, но петь не пели. Даже синекрылые бабочки, чей полёт так любила Флоси, потускнели.

Однажды она уловила шум за деревьями – видать, многие звери собрались – и впервые за долгое время заинтересовалась. Из кустов возникли огромные рога, и Флоси догадались, что суматоха поднялась из-за оленя Егу.

Она подкралась ближе, так, чтобы понять, о чём шла речь, но участия в обсуждении не принимать.

– Значит, отправляешься в долгий путь? – Боно сидел рядом с оленем, который по обыкновению жевал мох и делал вид, что не слышит и не видит ничего вокруг. Волк не трогал его, слишком уж Егу был уважаем и стар. Молодым-то его только так гоняли. Отбегал своё. – Не скажешь куда? Не намекнёшь?

Рядом пристроились сороки с воронами. Заячьи уши торчали из-за травы. Даже барсук покинул нору, и полёвка прибежала с опушки.

Егу мотнул головой, отгоняя надоедливую мошкару от морды. На рогах его больше не вили гнёзда птицы, зато поблёскивала прочная паутина, в которую за сегодня успело угодить несколько несчастных мух. Шерсть сбилась клоками, местами казались залысины, один глаз заплыл, а копыта слоились.

– Зачем он тебя призвал? – не отставал Боно. – Зачем ему старый олень?

Егу не ответил. Он никогда не отвечал.

Боно поводил носом, задумчиво поглядывая на корявые корни дерева.

– Небось сам слух пустил, – встал он и развернулся в сторону стаи, ждавшей его неподалёку. – Нет никакого Виса, иначе зачем ему прятаться да стариков к себе зазывать? Так и скажи, что внимания хочешь, старая ты кляча! Не за что тебя уважать! Испортился совсем, возрастом хвастаясь на всю округу!

Волки скрылись в чаще, зеваки потихоньку разбежались, а Флоси осталась. Вис! Неужто Егу собрался к нему? К тому самому Вису из легенд? Эх! Был бы здесь Канис, с ума бы сошёл.

Флоси решила ни на шаг не отходить от оленя. Вдруг могучее лесное чудовище – сам Вис! Вис Всеобъемлющий! – поможет спасти Каниса. Не бросит же в беде лесного от макушки до кончика хвоста, не оставит своего верноподданного.

Егу никуда не торопился. Он щипал траву и ягоды от восхода до заката, а потом ложился спать.

Флоси тревожилась. Пролетело полспелыни, и кто знает, сколько времени займёт путь. И вот одним погожим светышем, когда олень медленно и спокойно, как всегда, пил воду из ручья, она спустилась к нему и спросила:

– Когда ты пойдёшь, дорогой олень?

Он шевельнул ухом, продолжил лакать.

– Я не отступлюсь! – топнула она ногой. – Мне нужно вызволить Каниса. Вис знает как! Вис всё знает! Если не он, то кто? Кто мне поможет? Ты к нему не идёшь, потому что я за тобой слежу, да?

Олень фыркнул, подавившись водой, и по глади пошли круги.

– Зимы будешь ждать, да? – Флоси устроилась на берегу и заглянула в отражение. – И что же делать? Не могу я его бросить! Канис! Мой бедный Канис! Никому не нужен! Никем не любимый! Ох, Канис, в улье людей заточённый! Никому его не жалко! Никому!

И она разревелась. Говорят, два светыша в тех местах не прекращая лил дождь. На третий поднялся вихрь, разогнал тучи и выпустил свет на волю.

После этого, поговаривают, олень побрёл вглубь леса, и на спине его сидела белка.

Они отправились вдоль старой железной дороги. Сменилось несколько солнц и лун, прежде чем Егу свернул в самую чащу.

Флоси сперва скакала рядом с ним, но пару раз затерялась, потому большую часть дороги провалялась на ветвистых рогах оленя, любуясь на побрякушку, стащенную у Малиции. Ведь плохо злодейке сделала! И так хорошо было от этой мысли, что она невольно смеялась. Чищеный кулон поблёскивал, и стоило немалых усилий отвести от него взгляд. Теперь он висел на шее у белки, и она никому не позволяла до него дотрагиваться, даже какой мелкой букашке.

На привалах Флоси собирала оленю еду и подыскивала чистой воды. Когда они шли, отгоняла от него насекомых.

– Вот видишь, – говорила она. – Я тебе пригодилась! Я тебе нужна! Без меня ты бы ничего не сумел!

Она веселилась и плясала, если забывала о кулоне, а олень спокойно продолжал идти, ни на что не отвлекался.

Они добрались, когда листья на деревьях начали менять цвет.

Егу остановился.

– В чём дело? – разозлилась Флоси. Рядом не было никакого лесного чудища, ни единого намёка на него. – У нас мало времени! Прошу поторопись!

Она уговаривала его, подталкивала. Олень не двигался с места. Он щурился, тянулся к слабому ветерку и тяжело дышал, словно бежал весь путь.

Флоси сидела на кочке и тыкала палкой во влажную землю, когда он издал протяжный клич. Земля задрожала, и холм, рядом с которым они остановились, пришёл в движение. Деревья затрещали и начали валиться. Порвалось покрывало из травы и поздних цветов. Образовалась яма, и существо, на морде которого продолжал стоять лес, повернуло голову к путникам. Обвисшие уши поросли мхом. Глаза-пещеры были запачканы комьями грязи, на носу желтели кусты шиповника. Лапы вросли в землю корнями могучих дубов, и оно едва смогло их выдернуть, чтобы привстать и осмотреться.

– Ты пришёл, старый друг, – прогрохотало чудище.

Голова нависла над оленем, а затем открылся каменистый рот.

Раз – и Егу проглочен.

Флоси, восхищённая видом великого Виса, опомнилась и вскочила.