Читать книгу Избранное - - Страница 2

Пишу тебе, мой друг читатель,

Ты мне ни цензор, ни издатель,

Но видишь всё со стороны,

Права тебе Самим даны!

Суди меня своею властью,

Ведь я твой раб, тебе подвластен.

Моё перо в твоих руках,

Имеешь право в пух и прах.

Приму любое наказание,

Почту за честь и в назиданье.

Позволь любезно рассказать,

Как мне Кавказ пришлось познать.

Начну с того, как я случайно

Попал впервые в горы тайно.

Тогда в Коллегии служил,

Царёвой дружбой дорожил.

Потом вступил в союз зелёных,

Стоял пером за притеснённых,

За добродетель и народ,

Ругал тиранов и господ.

Писал на графов эпиграммы,

Согласно собственной программы.

В них обличал монарший строй,

Порядок сгнивший и застой.

Имел благие намеренья,

Взывал к наукам и ученьям.

Клеймил невежество и мрак,

Порядок старый и уклад.

Сулил народу просвещенье,

Долой унынье и забвенье!

Даёшь Отечеству рассвет,

Когда плебеев больше нет!

С секретарей меня сместили

И за ворота проводили.

Союз за праведность стоял,

И я ему в том сострадал.

Дерзил властям я не случайно,

Боролся с ханжеством отчаянно.

Архимандрита не жалел,

Его притворности «воспел».

Стихи мои жестоко били,

И уличали, и клеймили.

Дошли те строки до царя,

Видать, ристания не зря!

Желал себе я наказания,

Сибири, крепости, стенания.

И пусть увидят все друзья,

Как будут четверить меня!

Допрос устроил губернатор,

Он лицемер и провокатор.

Вопросы хитро задавал,

Сам наперёд давно всё знал.

Он ждал повинных объяснений,

Насчёт моих стихотворений.

Не подобает, мол, чину

Писать подобную брехню.

Так, не узнав с меня ни слова,

Грозился заточить он снова.

Граф Милорадович ревел,

Свистел сквозь зубы и краснел.

В итоге вынес он решение

Обречь на вечные мученья,

Сослать пожизненно в Сибирь

Иль в Соловецкий монастырь.

Почти уж ссылка состоялась,

Судьба покуда не вмешалась.

В беде не бросили друзья,

Похлопотали за меня.

Смягчить просили наказание

Взамен на южное изгнание.

За дело взялся Карамзин,

Царю челом почтенно бил.

Я уезжал из Петербурга

Под видом гордого додурга.

Направлен графом в южный край

Я как коллежский секретарь.

Мой путь лежал до Кишинёва

Через наместника Инзова.

Иван Никитич меня знал

И как родного принимал!

Скучать по людям начал скоро

В своём домишке без притвора.

Такому быту не был рад,

Поник как будто и ослаб.

Меня та местность угнетала,

Бичом провинция мне стала.

Скучал по шумным вечерам,

Когда читали рифмы нам.

Где ямб звучал, хорей певучий

Из уст семьи моей могучей.

Поэты в ритм наперебой

Успеть пытались за тобой.

И я их вёл дорогой лиры,

Путём гротеска и сатиры.

Задор весёлый молодой

Бодрил слегка рассудок мой.

Теперь веселье моё в прошлом,

И я вдруг сделался дотошным.

Иван Никитич замечал

И поручений не давал.

А время медленно тянулось,

Моё терпенье уже сдулось.

Нежданно грянула беда,

Горячка срезала меня.

Лежал один в бреду палящем,

Смотрел в окно на вид манящий.

И жизнь неслась уж без меня,

Болезнь все силы отняла.

Тебе, мой друг, открою правду,

Не ту испытывал я стражду,

Когда внутри огнём горел,

А ту, что скукою томел.

Лечить такую невозможно,

И было оттого тревожно.

Совсем отчаялся уж я,

Но вновь зажглась звезда моя!

Мой город проезжал Раевский,

Кавалерист, храбрец известный,

Герой Отечественных войн,

Под ним арабский белоконь.

Он шведа бил, Наполеона

В составе сил Багратиона,

Драгун в атаки сам водил

И орден Анны заслужил.

Отчаянный русский полководец,

Когда в бою – канатоходец!

Бросался первым на штыки

И мял противные ряды.

Страна любила генерала,

Довольно жизнь его мотала.

Горжусь я дружбой с ним, друзья,

Он гордость, совесть, честь моя.

Ему леченье прописали

И на источники послали.

Кавказских минеральных вод

Принять он должен был в тот год.

С ним дочки Софья и Мария,

Сын Николай и няня Мия.

В лицее руку жал ему

Мой друг по Царскому Селу.

Меня в бреду он обнаружил,

И я стыдился, что не сдюжил.

Никола был встревожен мной,

Просил отца забрать с собой.

Отец любезно согласился,

Их лекарь тоже поручился.

Сказал, дорога на Кавказ

Мне непременно силы даст,

В поездке быстро я поправлюсь,

С болезнью этой сам я справлюсь.

Инзов противиться не стал,

Всплакнул, когда я уезжал.

Сложили вещи на подводу

И попрощались на дорогу.

Через неделю жар ушёл

И на поправку я пошёл.

К июню были в Таганроге,

Я гимны пел его природе.

Тогда я мало где бывал

И кипарисов не видал.

Остановились в знатном доме,

По меркам местным – что хоромы.

Градоначальник принял нас,

В кроватях – пуховой матрас!

Спустя пять лет в том доме помер

От государства первый номер.

Почил в нём император наш,

Когда проделывал вояж.

Я эпитафию составил

В порядке погребальных правил.

В честь Александра написал

Про то, что каждый встречный знал:

«Всю жизнь свою провёл в дороге,

Простыл и умер в Таганроге».

А правду знал лишь он один,

Ведь он над всеми господин.

Случилось что, никто не знает,

Ту тайну Сам оберегает.

Скончался царь тогда иль нет,

Уж не получим мы ответ.

Как покидали дом наутро,

Признаться честно, помню смутно.

Спустились к морю налегке,

Держался я чуть вдалеке.

Такую видел я картину:

Мария прыгнула в стремнину,

Погналась бодро за волной,

И ей подыгрывал прибой.

Когда дивчина убегала,

Волна на пятки наступала.

Игрой Мария увлеклась,

Смеялась громко не таясь.

Она не знала, что я сзади

Стоял, смотрел на её пряди,

Дивился юной красотой,

Всего пятнадцать было той.

Когда Мария оглянулась,

Вся разом будто встрепенулась.

Не стала отводить глаза,

В упор смотрела на меня.

Меж тем я был уже известным,

Поэтом скромным, интересным.

В ней любопытство верх брало,

Меня устраивало то.

Потом разделись и купались,

Азовским морем наслаждались,

Смотрел я косо на неё,

Смеялось всё лицо её!

Тот эпизод с волной забавный

Вошёл в роман как сонм желанный.

Тогда «Онегина» писал

И все курьёзы подмечал:

«Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к её ногам!

Как я желал тогда волнами

Коснуться ног её устами!»

Пора к источникам полезным,

Горячим, кислым и железным.

Последним маем нам в тот год

Пришлось оставить Таганрог.

Впервые я увидел горы,

Кавказ открыл пред мной узоры!

Я предвкушал его веса,

Но это просто чудеса!

Я жил в кибитках у подножья,

Где было тихо и тревожно,

Где чистый воздух и вода

Меня дурманили всегда.

Там над скалой под южным небом

Орёл парил с открытым зевом,

Кричал мне будто с высоты:

«Я здесь хозяин, а кто ты?»

На склонах гор стоят аулы,

Несут тюки на спинах мулы,

Живут достойно племена,

Не знаю их я имена.

Повсюду сакли и верблюды,

Шныряют деловито люди,

Мужчины скачут, бабы ткут,

Таких черкесами зовут.

Одно не мог себе представить,

В одну линейку их поставить:

Войну и мир, ружьё и хлеб,

Где враг, где мирный человек?

Однако позже я заметил,

Висел над нами чёрный пепел.

Среда была напряжена,

Ещё бы, рядом шла война!

Всего в двух днях от меня ходу

Ермолов разместил пехоту,

Привёл драгунские полки,

Чтоб верной толщею идти.

Мой друг, тебя уж утомил я,

Но пусть не кончатся чернила.

Дозволь мне правду досказать,

Державе должно это знать!

Кавказ для нас – пятно на карте,

Он не изучен был за партой.

О нём не ведаем ещё,

И время знать уже пришло.

Воюем храбро мы в том крае,

Тесним противника, караем.

Черкесы дикие бегут,

Свои отары берегут.

Теряют пастбища, угодья,

Уходят в горы с лукоморья.

И грабят реже у дорог —

Конвои едут без забот!

Их дерзость быстро увядает,

Влияние прежнее уж тает.

Теряют силу племена,

Идёт Кавказская война!

Хорош в ней Алексей Ермолов,

Как полководец он – Суворов!

К солдату милость проявлял

Смекалку всяко поощрял.

Я восхищён был его делом,

Таким рискованным и смелым!

Когда я «Пленника» писал,

То генерала обожал:

«Но се – Восток подъемлет вой!..

Поникни снежною главой,

Смирись, Кавказ: идёт Ермолов!»

Он держит меч свой, будто молот!

Кавказский край для нас плацдарм,

Врагу его я не отдам!

А буду с честью воевать

И земли наши укреплять!

Прошли два месяца на водах

В горах скалистых и в походах.

Через Горячие Ключи

Уже нас кони в Крым несли!

В начале августа все вместе

Мы были скоро уж на месте.

Раевский встретил там жену,

До гроба преданной ему.

Лишь в сентябре я прибыл к службе,

В свой Кишинёв, спасибо дружбе!

Стояла осень на дворе,

Тоскливо было на душе.