Читать книгу Избранное - - Страница 3

Все девять лет с поездки первой

Мне думы щекотали нервы.

Я помнил каждый тот момент,

Когда ей делал комплимент.

Мария оды принимала

И их как должное считала.

Теперь уж барышня она,

Рука другому отдана.

Жена Волконскому Сергею,

Его в чести хвалить я смею!

Он декабрист и генерал,

За правду шёл и пострадал.

Его судили и признали,

На двадцать лет в Сибирь сослали.

Княгиня скоро, днём вторым,

Идти решилась вслед за ним.

Мария мужа еле знала,

Что не любила, признавала.

Отец Раевский так решил,

За князя выдать поспешил.

Жених богат и родословен,

Такой руки её достоин!

Из уважения к отцу

Пошла красавица к венцу.

И ничего, что старше вдвое,

Сотрётся разница уж вскоре.

Та станет верною женой,

Отчаянно жертвуя собой.

А я, несчастный воздыхатель,

Останусь в статусе приятель.

И буду знать издалека,

Освободилась ли рука.

Любить её не перестану,

А надо будет, жертвой стану!

Возможно, пользу принесу,

Отца, конечно, навещу.

Последний раз я видел Машу

Зимой в Москве, в разлуку нашу.

В канун отъезда в рудники

Друг друга снова мы нашли.

Я понимал, что не увижу

И голос больше не услышу.

Стоял пред нею и страдал,

От безысходности рыдал.

Я одобрял её поступок,

Отговорить – звучало б глупо.

Она ведь истинный герой,

Храбрец, не сломленный судьбой!

Я преклонялся перед ней

И целовал ладони ей.

Самоотверженность её

Ценил я очень высоко!

Она ушла, а я остался,

Слезам дал волю, не стеснялся.

Любил по-прежнему её,

Делил с ней творчество своё.

Она – источник вдохновенья,

И муза мне, и наважденье!

Ей целый цикл посвятил,

Она всех ярче из светил!

«Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальний.

Увы! напоминают мне

Твои жестокие напевы

И степь, и ночь – и при луне

Черты далёкой, бедной девы!..

Я призрак милый, роковой,

Тебя увидев, забываю;

Но ты поёшь – и предо мной

Его я вновь воображаю».

«На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может».

Те песни Грузии печальной

Вобрали образ девы дальней.

Её черты, и без морщин,

Я видел у крутых вершин!

Вот, в черновой моей работе

Остались пламенные строки.

Жаль, что те строфы не вошли

О чувствах к ней, что не ушли:

«Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь

И без надежд, и без желаний.

Как пламень жертвенный, чиста моя любовь

И нежность девственных мечтаний».

Как рифмовал, на сердце грусть,

Болел я ею, ну и пусть!

Пускай недуг мой – во блага,

Даёт надежду, как вода!

Судьба печальная Марии

Всё больше отнимала силы.

Когда «Полтаву» я писал,

Не раз перо своё ломал.

«Тебе – но голос музы тёмной

Коснётся ль от уха твоего?

Поймёшь ли ты душою скромной

Стремленье сердца моего?

Иль посвящение поэта,

Как некогда его любовь,

Перед тобою без ответа

Пройдёт, непризнанное вновь?

Узнай по крайней мере звуки,

Бывало, милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей».

Уж притомил своей цитатой,

Из разных писем мною взятой.

Прости за то меня, мой друг,

Что жертвой стал сердечных мук.

А в горы я мечтал вернуться,

В ту атмосферу окунуться.

И вот настал желанный час,

Поехал снова на Кавказ!

Поездка та давала силы,

Идейный замысел носила.

Роман пора было кончать,

«Онегин» мой не мог уж ждать!

Финал хотел о декабристах,

Об их воззваниях речистых

К свободе, совести, чести;

Тех грандов должен был найти.

Мне с ними предстояла встреча

В горах, которые далече,

Чей ссылкой значился Кавказ,

Край дикий и глухой для нас.

Поход туда мне запрещали,

Пугали тяжбой, угрожали.

Но разве можно удержать

Того, кто хочет правду знать.

Уехал я без разрешения

Навстречу важным приключениям.

Жандармам сделал я адью,

И прыгнул в бричку я свою!

За девять лет почти забвенья

Кавказ увидел изменения.

Весомо укрепилась власть,

Ворам при ней накладно красть!

Там поменялся губернатор,

Сменил Ермолова новатор.

Пришёл Паскевич, дипломат,

В роду потомственный казак.

Не счесть числа его наградам,

В сраженьях с ним победа рядом!

Ависский орден у него,

Такого нет ни у кого!

Навёл он в крае свой порядок,

Не стало в армии накладок.

И дисциплину смог поднять,

Завхоз не мог уж воровать.

Ушли былые неудачи,

Всё жёстче ставились задачи.

Приказ был горцев покорить,

Кавказ России подчинить.

То дело было не из лёгких,

Искало в том подходов жёстких.

И генерал ключи нашёл,

Кругом он крепости возвёл.

Проделав крюк к Горячим Водам,

Остановился у порогов

И, чтоб пройтись, почуять раж,

Решил покинуть экипаж.

Сошёл на землю у поката,

Где я с Раевскими когда-то

Полезно время проводил,

Но сей пейзаж меня убил!..

Исчезли заросли, колючки,

Плоды репейника-липучки.

Кибиток нет, в которых жил,

И троп, где с Машенькой бродил.

На месте их дома, бульвары,

Там безмятежно ходят пары…

И бьют горячие ключи

И днём, и утром, и в ночи.

Там ванны выложены камнем,

Узором стены их сотканы.

Красивость эта и уют

Меня уж боле не влекут.

Усевшись в экипаж надёжно,

Покинул Воды я тревожно.

Досадно было, что в них нет

Ни диких троп, ни чудных мест.

Проехал все же круг почётный,

Он был прощальный и отчётный.

В горах дышалось нелегко,

Старался часто, глубоко.

Остался прежним мягкий климат,

Который больше уж не примет.

Но свежий воздух и вода

Вольются в память навсегда.

На склонах гор уж нет аулов,

Верблюдов нет, и нет там мулов.

Пустые сакли без людей;

Толкнул я кучера: «Быстрей!»

В окно увидел, будто в небе

Орёл парил, нёс что-то в зеве.

Он мне вопрос хотел задать.

Возможно, дежавю опять.

Его я где-то уже видел,

И он меня возненавидел.

А может, не было орла

И это выдумка моя?

Тогда узрел в Горячих Водах

Картинку в розовых узорах.

Теперь скажу тебе, мой друг,

Там поменялось всё не вдруг.

Мне было жаль лесных тропинок,

Крутых обрывов и развилок,

Неограждённых пропастей,

Зверушек разных всех мастей.

Жалел душевно население

За грубость нашу, притеснение.

Я уважал повадки, быт,

Народ не должен быть забыт.

Черкесы, верно, нас не любят,

Поймают если, то зарубят.

Ведь мы лишили их страны,

Без пастбищ те обречены.

Для горцев видел я спасение

В подаче им нравоучения

И предлагал им свой рецепт

Сменить свой гнев на «культпросвет»,

Давать им верное учение,

А там – на их уж усмотрение.

Для усмирения племён

Обряд к ним будет применён:

Крестить кавказские народы

С учётом тайны их природы

И слово Божие нести.

Кто внемлет, тому быть в чести.

Россия также воевала

В горах Богази-перевала.

За ним уж Турция была,

И с ней у нас велась война.

И закавказскому народу

Мы упрочали тем свободу.

Мечтал турецкий султанат

Под свой контроль те земли взять,

Порушить всю архитектуру

И навязать свою культуру.

Но император Николай

Не видел по-другому край.

Желал всем сердцем поля боя

И нарочито рвался в строй я,

Просился срочно на войну,

Чтоб поддержать свою страну.

Но Бенкендорф другого мнения,

Не оценил моего рвенья.

Тогда я тайно от него

Покинул горное гнездо,

В Тифлис уехал на подводе,

Себя я скрыл при всём народе.

Поскольку знали там меня,

Плащом накрылся я не зря.

Добравшись скоро до Тифлиса,

Я перестал людей таиться.

Поторопился на Арзрум,

Где наши предприняли штурм.

А по дороге на Гергеры

Я встретил арбу с бренным телом.

Когда я саван приподнял,

Едва лицо его узнал.

Пред мной лежало и уж тлело

Обезображенное тело.

То Грибоедов, дипломат,

Убит иранцами, распят.

Разгневан мною император,

Донёс собака провокатор.

Паскевич близок был к царю,

Но принял сторону мою

И, несмотря на возражения,

Развеял все его сомненья.

Не зря гадал я много дум,

Фельдмаршал пригласил в Арзрум.

Герой поведал Николаю,

Что я о подвигах тех знаю.

И раз недурно я строчу,

Победы славно воспою!

В Арзрум с Паскевичем в карете

Мы заезжали на рассвете.

Паша встречал и лебезил

И на турецком говорил.

С ним переводчик молчаливый,

Худой, сутулый и плаксивый

От шаха глаз не отводил

И пакт под нос себе бубнил.

Знамёна русские висели

На стенах взятой цитадели.

Ключи от крепости вручил,

Кривую саблю подарил.

В Арзруме встретил декабристов,

Общался, слушал очевидцев.

Собрав достойный материал,

В обратный путь коней погнал.

Прости, мой друг, за фамильярность,

Плохую рифму и вульгарность,

За скудность строф не обессудь,

А лучше выбрось и забудь!

Тут автор строк уже проснулся,

Протёр глаза и улыбнулся,

Представил Царское Село,

Подумал: «Ишь как понесло!»

Простите ль вы меня, друзья,

За то, что Пушкиным был я?!