Читать книгу Избранное - - Страница 7

Мне попалась в руки книга

Voyages <…> Orient.

Белой нитью она шита —

Правды в оной нет.

Говорится в ней постфактум

Про поход в Арзрум.

Не был автор там по факту,

Потому – он врун.

Фонтанье меня представил

Как шута двора.

Будто очерк я составил

В стиле sayira.

Мол, за тем в Арзрум я ехал,

Чтоб воспеть набег

И прославить тех героев,

Коих пока нет.

Ехать в армию за этим

Не пристало мне.

И сатиры той, заметим,

Мало на войне.

Зато есть там ратный подвиг

И храбрец солдат,

Кто за лидера погибнуть

Будет только рад.

Уничтожил граф Паскевич

Пару корпусов,

Не успев за время сечи

Намочить усов.

Перевал прошёл удачно

Он чрез Саган-лу.

Сераскира озадачил

И Осман-пашу.

Взять Арзрум в течение суток —

Это ль не успех?

Нашим было не до шуток,

А французу смех?!

Где же здесь находит юмор

Mon ami француз?

Был бы ранен граф иль умер,

Он для них – всё трус.

Слава Богу, жив фельдмаршал

И его злой ум!

Он когда стоял на марше,

Злился на Арзрум.

За полётом мысли зрелой

Я ходил в поход,

Чтоб потом рукою смелой

Кончить эпилог.

Коль не милы мои строки

Иль ошибки в них,

Хай француз мне даст уроки,

Я запомню их.

Пусть бранят меня журналы,

Ведь они свои.

От чужих же мы не ждали

Столько мерзкой лжи.

Если надо, критикуйте

И по существу,

Но тогда уж обоснуйте,

И я вас пойму.

Из Москвы через Калугу

Ехал на Орёл.

Наносил визит я другу,

Уж в отставке он.

Двести вёрст проделал лишних,

Стоило того.

Близ Орла средь сопок пышных

Высилось село.

Там живёт герой Ермолов —

Гордый генерал.

Он давно уже не молод

И седой уж стал.

Принял он меня любезно,

Чаем угостил.

Стал закрыт он, как известно,

В свет не выходил.

Навещает он лишь только

Старого отца.

Остальных ругает колко

В бровь и за глаза.

Недоволен он верхушкой,

Ведь его ушли,

Наигрались, как игрушкой,

И убрать сочли.

Я нашёл его суровым —

Огненны глаза.

В чекмене своём зелёном,

Дыбом волоса.

Голова большого тигра,

Геркулесов торс.

Ляжки толстые и икры,

И огромный рост.

Неприятная улыбка,

Хищный и оскал.

Испугался б его шибко,

Если бы не знал.

На стене ладком висели

Шашки и кинжал.

Уж давно клинки не пели,

Потускнел металл.

А бывало, на Кавказе

В дело шли они

И звучали на абхазе,

Будто певуны.

Задавала им звучанье

Твёрдая рука,

Что рубила в назиданье

Головы врага.

То была рука владыки,

Кто держал Кавказ,

Где абхазы и адыги

Шли ему в отказ.

Примирил народы эти,

Подчинил себе,

Чтоб с Россией им навеки

И в одной семье.

Тяжело ему без дела

И не стар совсем.

Но напомнил он мне деда

За брюзжаньем всем.

Удивлён своей отставкой

И горячкой той.

Кто-то действовал украдкой

За его спиной.

Он с Паскевичем был в ссоре

До того как раз,

И велели ему вскоре

Передать Кавказ.

Император недоволен

Положением дел,

Высочайшей своей волей

Тут же повелел.

Он Паскевича поставил

На высокий пост,

А его домой отправил

Из Кавказа прочь.

Кто-то сильно постарался,

И он знает кто,

Но сказать мне постеснялся,

Я заметил то.

В донесении говорилось

О бузе в частях,

Обо всём, что там творилось,

И его делах.

О Паскевиче всё время

Говорил язвя,

Не назвал ни разу имя,

Всё фамиль твердя.

Принижал его победы,

Мол, легки они,

Как Навин, тот рушил стены

Звуком из трубы.

Ерихонским графом кликал,

Не щадя его,

Принижая графский титул —

Эриванского.

«Пусть возьмёт, – язвил Ермолов, —

Стены при Шумле,

Сдвинет турок бестолковых,

Сунется к паше.

Их паша упрямый, смелый

Натиск бы сдержал,

А Паскевич, столь умелый,

Тут же бы пропал!»

Он имел в виду визиря

В битве при Шумле.

Мы едва его разбили

В славной той войне.

Возразить я не решился —

Больно злился он.

От бессилия глумился,

Критикуя трон.

Николай его отставил

По доносу тех,

Кто себе задачу ставил

С целью на успех.

О политике молчали —

Для него табу.

По глазам лишь мы читали

Нашу правоту.

Получил Кавказ Паскевич,

Он и не мечтал.

Что чина услали – мелочь,

Всех он сосчитал.

Двоевластия не будет,

Он теперь один.

Доблесть в армии разбудит

Он как дворянин,

Наведёт в частях порядок,

Пресечёт бунты

И прибавит в распорядок

Элемент муштры.

Я с Ермоловым не спорил,

Слушая его.

Он Паскевича всё хулил,

Видно, знал, за что.

Не со всем я соглашался,

Должен вам сказать,

На писателя сослался,

Чтобы дать понять.

Передал слова Толстого:

Граф хвалил смешно

Полководца молодого —

Друга Самого.

Храбро действовал Паскевич

В годы той войны.

Он для нас Иван-царевич,

Страх – для Сатаны.

Заключил тогда с Ираном

Туркманчайский мир.

Эривань с Нахичеваном

Подчинили мы.

Получили Закавказье

В виде отступных.

Принесли народам счастье

В земли бренны их.

Лев Толстой шутил (цитата):

«Отличиться хошь?!

Тогда действуй хуже графа —

Столь уж он хорош!»

Засмеялся тут Ермолов,

Юмор зацепил.

Не нашёл в словах крамолы,

Но не оценил.

Он сказал почти дословно:

«Можно было бы…

Поберечь людей, бесспорно,

В ходе той войны».

Недоволен он остался

И Карамзиным.

Литератору достался

Отзыв вот таким:

«Он в истории словесно

Описал народ,

Неумытый, как известно,

И голодный сброд.

Нешто не было в нём силы

За себя стоять?

Похватать из гумен вилы

И умножить рать!

Побороть на поле боя

Нечисть – Сатану,

Широко ногами стоя,

Славить сторону.

Всему русскому народу

Совершить поход.

Из ничтожества к Олимпу

Сделать переход!»

Он желал бы, чтоб историк

Пламенным пером

Написал мирской патерик

И чтоб подвиг в нём.

Два часа мы говорили,

Около того.

С генералом мы дружили,

И уже давно.

Он в отцы уж мне годился,

Было тридцать мне.

Связью этой я гордился

Где-то в глубине.

Звал по имени меня он,

Отчество забыл.

Извинился комплиментом —

Я его простил.

Стал вопрос литературы,

Разбирали стих,

Обсуждали те фигуры,

Кто замечен в них.

Поднимался Грибоедов —

«Горе от ума»,

Где он высек дармоедов,

Обличив сполна.

Друг комедию тактично

Осудил шутя:

«Уж болят от тех двуличий

Скулы у меня».

Он не сдерживал эмоций,

Говорил как есть.

Его речи без пропорций

Должен я был снесть.

Пришло время попрощаться,

Крепко обнялись.

Стал в дорогу собираться,

Путь держал в Тифлис.

Не увиделись мы боле,

Не свела судьба.

Не завидовал я доле

Злого старика.

До Ельца проезд ужасный,

Застревал в грязи.

Чернозём излишне вязкий

Не давал пройти.

Уж не раз коляска вязла,

И пришлось толкать,

И потом камзол весь грязный

Мне пришлось менять.

Проезжали в сутки мало —

Вёрст так пятьдесят.

Скоро мне казаться стало,

Что столбы стоят.

Указатель придорожный

На Новочеркасск.

Позади, знать, путь тревожный,

Дальше – как Бог даст.

Вкруг воронежские степи,

Твёрдая земля.

Трава сочная в кювете

Вдоль дорог легла.

Встретил я в Новочеркасске

Графа Мусина.

Он присел в моей коляске

И заметил: «Да-а-а!»

Предложил продолжить вместе

Ехать на Тифлис.

В его бричке было место

И свободный низ.

Там хранились и продукты,

И вина запас.

Мусин-Пушкин взял мушкеты,

К ним боезапас.

Ружья нам необходимы

Защищать себя,

Так как горцами хранимы

Были те места.

Ближе всё к степям калмыцким

Приближался я.

Уж предел лугам холмистым,

Гладкая земля.

И леса сильней редели,

И плотней трава.

Горизонты зеленели,

Ожила среда.

Птиц неведомых всё больше,

Мелкого зверья.

В горле делалось всё горше —

Пижма зацвела.

На обочинах дороги,

Облепив бугры,

Восседали, яко боги,

Южные орлы.

А иные, тож в рядочки,

Вылупив глаза,

Оседлали рядом кочки,

Будто юнкера.

По-хозяйски нас встречали,

Отдавали честь.

А другие провожали,

Всех не перечесть.

А на пастбищах пустынных

Кони-скакуны

Кобылиц неукротимых

Гнали в табуны.

Те брыкались и лягались,

Не давались им,

Дико ржали и кусались,

Потом лезли к ним.

Нарезвившись, отдыхали,

Бились в табуны,

Вместе рядышком гуляли,

Ели лопухи.

Возле хаты станционной

Жил с семьёй калмык.

У кибитки его скромной

Был неважный вид.

Свит плетень из толстых веток

Вдоль и поперёк.

Обрешёчен в виде клеток

И сплетён порог.

Белым войлоком обтянут,

Чтобы виден свод.

По бокам верёвкой стянут

И оставлен под.

Заглянул к нему я в гости —

Пригласил он сам.

За ночь я продрог до кости

И согрелся там.

На костре котёл варился

Посреди жилья.

В нём и чай, и жир томился,

В меру соль была.

Пар валил струёй к вершине,

Где маячил свод.

Мне как пришлому мужчине

Показали вход.

За столом млада калмычка,

Недурна собой.

Даже пагубна привычка

Не мешала той.

Она шила и курила

Трубку и табак,

Да кокетливо дымила,

Создавая смрад.

Чуть опешил и смущаясь

Сел подле неё

И, немного сомневаясь,

Испытал её…

– Как зовут тебя? – спросил я.

Буркнула в ответ.

– Сколько лет тебе? – гадал я.

– Восемь – девять нет.

– Что ты шьёшь? Кому всё это?

– Портка для себя.

Отдаёт мне трубку слепо,

Черпая с котла.

Стали завтракать, однако,

Та суёт мне ковш.

Отказать не мог – во благо

И хлебнул с ней тож.

Что я чувствовал при этом,

Словом не сказать.

Не заел бы если хлебом —

Начало бы рвать.

Я другой не знаю даже

Кухни, что могла

Приготовить завтрак гаже

Этого стола.

Я боялся той калмычки —

Отравить могла.

Добежал скорей до брички,

Съехал со двора.

Утром в ставропольском небе

Видел облака.

Те стоят на горном гребне,

Ровно как тогда.

Это белые уборы

Скалистой цепи.

Девять лет ласкают взоры,

Балуют мечты.

Шапки снежные сияли

В небе голубом.

Обо мне они всё знали

И пути моём.

Из Георгиевска заехал

На Горячий Ключ.

Те места, что я проехал,

Навевали грусть.

Весь источник поменялся,

Не узнать совсем:

В дивный камень заковался

На забаву всем.

Не видать крутых тропинок,

По которым лез.

И следов нет от ботинок,

Где сосновый лес.

Из источника черпали

Донышком стекла

От бутылки, что ломали,

Чтоб достать со дна.

В моё время бил источник

И стекал с горы.

Чтоб набрать с ложбины срочно,

Брали ковш с коры.

Ныне выстроены ванны,

И стоят дома,

И дорожки все убраны,

Но не для меня.

С грустью я оставил воды,

Повернул назад.

Повезло с ночной погодой —

Тысячи звёзд горят.

Ехал берегом Подкумка,

И гремел поток.

Я не спал – шумел он громко,

Забрезжил восток.

Величавый Бешту сверху

Помахал хребтом.

Он с рассветом канул в Лету,

Я скучал по нём.

Вот Грузинская дорога,

Главный перевал.

Близ Екатеринограда

Сделали привал.

Уж почтовый тракт закончен —

Там Владикавказ.

А в ущелье мир непрочен,

Надобен приказ.

Нам дадут конвой казачий,

Пеший к ним отряд.

Пушку выделят в придачу,

К ней боезаряд.

Мы с оказией поедем,

Почту обождём.

С ней надёжно дальше тронем,

В этом убеждён.

Дожидались мы недолго,

Служба подошла.

Собралось нас очень много —

Боле пяти ста.

К отправлению готовы,

Пробил барабан.

Кони сверили подковы,

Двинул караван.

Впереди тащили пушку,

Пешие вокруг.

Если что, они на мушку

Враз врага возьмут.

А за ней тянулись брички,

И коляски тут.

Следом полные кибитки,

В них солдатки прут.

Жёны рекрутов годами,

Следуя судьбе,

Кочевали за мужьями,

Кто был на войне.

За кибитками обозы

Двухколёсных арб.

Кто-то вёз с собой припасы

И домашний скарб.

По обочинам бежали

Табуны коней.

Бычьи стада подражали

Церемонии всей.

И волов сопровождали

В бурках седоки.

Если те на так бежали,

В ход нагайки шли.

Мне всё нравилось сначала,

Но потом устал.

Чья-то лошадь часто ржала,

Вол под нос мычал.

Пушка ехала уж шагом,

И фитиль горел.

Прикурить давал солдатам

И при этом бдел.

Те прикладывали трубки,

И горел табак.

Вёрст пятнадцать мы за сутки

Проходили так.

Не хватало всем припасов,

Да ещё жара.

Не жалел для нас скот газов,

Подпускал сполна.

Ароб тошное скрипенье

И нагайцев крик

Выводили из терпенья,

Я смотрел и сник.

Беспокойные ночлеги,

Невозможно спать.

Вылезал я на забеги,

Чтобы сон прогнать.

Шли мы долго по равнине,

Далеко холмы.

С графом редко говорили,

Всё молчали мы.

Изредка встречали крепость,

Так и есть, со рвом.

И любой бы ту нелепость

Одолел прыжком.

Вал разрушен, пушки стары,

Домочадцев чуть.

Гарнизон гусей усталых

Преграждает путь.

В ней есть несколько лачужек,

Нечего с них взять.

Молока хошь пару кружек

Да яиц штук пять.

Дальше едем в одно место —

Крепость Минарет.

Она старая, известно,

И оставит след.

В обе стороны курганы,

Пышная трава,

Растут липы и чинары,

Радуют глаза.

А курганы те – могила

Тысячей людей.

Их чума косой скосила

Всех за двести дней.

Справа нас Кавказ под снегом,

Слева нас – гора.

Брал казак своим набегом

Здешние места.

За горой лесистой крепость,

А окрест – аул.

Татартуб погиб за дерзость

От соседских пуль.

Разорён и уничтожен

В Кабарде аул.

Был разбит, но не унижен,

Память заслужил.

Минарет один остался,

Он не пал в бою.

Не раскаялся, не сдался,

Всё ещё в строю.

Возвышается над грудой

Попранных камней,

Поистрёпанный, но мудрый,

Назло клике всей.

Внутри лестница исправна,

Я взошёл по ней.

Там площадка не убрана,

Постоял на ней.

Не взовёт мулла к намазу,

Не споёт азан.

Восстановится не сразу

И придёт ль имам?

Покидал ту крепость с миром

И болел душой.

Будем жить мы с ними мирно,

Станем ли семьёй?

Живописна ли дорога,

Наша впереди?

Я и так увидел много

Всякого в пути.

Без конца тянулись горы,

Стада у вершин.

Мне б поспать немного в пору,

Много трачу сил.

Но снедает любопытство,

Что же там, в горах?

Заглянул туда я быстро,

Разглядел тех птах.

Они мелкие, как мошки,

Медленно ползли.

Их невидимые ножки