Читать книгу Золотой Фантом - Группа авторов - Страница 3

Дождь барабанил в огромное панорамное окно, превращая ночной город в полотно импрессиониста – размытые блики фонарей, текущие по стеклу мазки желтого и красного. Внутри же царил иной мир: мир строгих линий, концентрации и едва уловимого напряжения.

Лев Корсаков стоял спиной к двери, не отрываясь от холста. Он не рисовал в привычном смысле. На белом полотне не было предметов, лишь динамичные, почти агрессивные завитки темно-синей и бордовой масляной краски, которые сталкивались с островками спокойного охристого. Он наносил мазки под звучащую в наушниках сложную, многослойную музыку – что-то между электроникой и барокко. Звук был для него не фоном, а кистью.

Его кабинет на последнем этаже бывшего промышленного здания напоминал не рабочее место, а материализовавшуюся нейронную сеть. Одна стена была полностью покрыта пробковыми панелями, усеянными фотографиями, вырезками, распечатками и бесчисленными цветными нитями, соединявшими их в причудливый, только ему понятный узор. Это были нераскрытые, забытые дела, «закрытые» по небрежности или глупости. Рядом на стеллажах – не книги по криминалистике, а труды по квантовой физике, истории искусств, партитуры и даже томик алхимических трактатов XVI века.

Дверь открылась без стука.

Вошел мужчина лет пятидесяти, в идеально сшитом костюме, с выражением лица, в котором застыла смесь надежды и раздражения.

– Лев Геннадьевич, – произнес он, стараясь перекричать музыку, которую, конечно, не слышал.

Корсаков не обернулся. Он сделал последний, короткий мазок охрой прямо в центр бордового вихря и замер, изучая результат. Затем снял наушники. Тишина в комнате стала внезапной и гулкой.

– Готово, Виктор Павлович, – сказал Корсаков, начиная вытирать руки тряпкой, испачканной в красках всех цветов радуги.

Тот, Виктор Павлович, директор элитного винно-сигарного клуба «Геральдика», сделал шаг вперед.

– Вы… нашли? Но как? Мы же только что начали…

– Я не «нашел» бутылку «Петруса» 1998 года, – перебил его Корсаков, поворачиваясь. Его глаза, серые и невероятно внимательные, будто сканировали собеседника, оценивая не слова, а микродвижения, запах, тембр голоса. – Я понял, кто ее взял и почему вы этого не заметили. Присаживайтесь.

Он сам опустился в кожаное кресло, больше похожее на трон, жестом указав гостю на стул напротив. Корсаков не предлагал чай, не начинал светскую беседу. Он приступил к делу с холодной точностью хирурга.

– Ваш винный погреб. Биометрический доступ, камеры, дежурный смотритель. Идеальная, как вам казалось, система. Но система – это люди. И их привычки. Ваш смотритель, Игорь, человек педантичный. Любит порядок. Он всегда, ровно в 22:00, делает обход, проверяя термометры. На это уходит ровно семь минут. Камеры в это время смотрят за ним. Это – ритуал. И слабое место.

Корсаков откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

– В ночь пропажи, ровно в 21:59, в клубе, на втором этаже, в зоне для патронов, сработала пожарная тревога. Ложная. Ее вызвали, задев датчик упавшей сигарной гильзой. Это был не несчастный случай. Гильзу подбросили. Дежурный администратор, молодая девушка, растерялась. Протокол предписывал ей в первую очередь проверить помещение и доложить вам. Но вместо этого, поддавшись панике, она на тридцать секунд выбежала в холл, чтобы визуально убедиться, что нет огня. Тридцать секунд, Виктор Павлович. Окно.

Директор клуба побледнел.

– Но… погреб! Биометрия…

– Биометрия – это палец или глаз, – сказал Корсаков, и в его голосе прозвучала легкая насмешка. – А палец можно усыпить. Ваш сомелье, Артем, страдает лунатизмом. В ту ночь он ночевал в гостевой комнате клуба после дегустации. Его взяли, когда он был в глубокой фазе сна, поднесли сканер к его собственной, разблокированной в рамках рабочего доступа, руке. Он ничего не почувствовал и не запомнил. Его мозг был отключен. После этого вор вошел в погреб, взял бутылку – не первую с полки, а конкретную, «Петрус» 1998, – и вышел. К моменту, когда Игорь начал обход, все уже было кончено.

– Кто?! – вырвалось у Виктора Павловича.

– Ваш бармен. Максим. – Корсаков сказал это просто, как констатацию факта. – Он давно вел двойную бухгалтерию с дорогими сигарами. Ему нужны были деньги на долги. Но он не хотел просто украсть. Он хотел доказать, что может обойти вашу «непобедимую» систему. Он изучал привычки сотрудников месяцами. Ложная тревога – его идея. Он знал про лунатизм сомелье – они дружат. А дальше – дело техники и наглости.

– Но доказательства? Без доказательств…

– Доказательство №1: в ночь кражи Максим, согласно табелю, должен был уйти в 21:00. Но охранник на заднем выходе, которого я нашел и который, кстати, получает от Максима процент с левых сигар, подтвердил, что тот задержался «выпить с другом». Доказательство №2: запах. Когда я сегодня утром говорил с Максимом, задавая ему нейтральные вопросы о работе, моя синестезия нарисовала вокруг него… липкую фиолетовую нить. Это цвет лжи, Виктор Павлович. Густой, неприятный цвет. А когда я упомянул «ложную тревогу», нить задрожала и приобрела металлический, тревожный отблеск. Он знал. Он боялся.

Корсаков помолчал, давая директору впитать информацию.

– Доказательство №3, материальное: проверьте мусорный бак в переулке за клубом. Там должна быть коробка от дорогого презента, в которую он переложил бутылку. Он не стал бы нести «Петрус» в рюкзаке. Скорее всего, отпечатки найдутся. Или попросите его «друга», того самого сомелье, пройти на полиграфе. Он сломается за пять минут. Он не преступник, он просто глупый и доверчивый парень.

В комнате повисло молчание. Виктор Павлович смотрел на Корсакова, как на шамана или сумасшедшего, который, тем не менее, только что решил его проблему.

– Синестезия… липкая нить… – пробормотал он. – Вы серьезно?

– Серьезнее не бывает, – сухо ответил Корсаков. – Я не вижу ауры. Мой мозг просто… иначе обрабатывает информацию. Ложь для него имеет текстуру и цвет. Страх – звук расстроенного фортепиано. Это не магия. Это особенность проводки. Иногда полезная.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

– Ваш бармен – не мастер-вор. Он авантюрист. Он уже, наверное, в панике. Давления будет достаточно. Действуйте через охрану и его друга. Бутылка, думаю, еще не продана. Удачи, Виктор Павлович.

Директор, ошеломленный, кивнул, бормоча слова благодарности, и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Корсаков подошел к холсту. При дневном свете бордовый вихрь казался хаосом. Но сейчас, в свете настольной лампы и отражений мокрого ночного города, он обрел структуру. Хаос оказался системой. Он улыбнулся себе в усы. Еще одна простая головоломка. Красивая в своей простоте.

Именно в этот момент в дверном проеме появилась она.

Анна Седова не вошла – она словно врезалась в атмосферу кабинета, как острый, холодный клинок. Ее прямая поза, безупречный тренч, собранные в тугой узел волосы – все кричало о дисциплине, уставе и бескомпромиссной эффективности. Ее глаза, серые, как у Корсакова, но без его глубины и игры света, а скорее стальные, мгновенно оценили обстановку: бардак, краски, странные рисунки на стене. В ее взгляде мелькнуло презрение, быстро сменившееся вынужденной официальностью.

– Лев Геннадьевич Корсаков? – Ее голос был ровным, лишенным интонаций, как чтение протокола.

Корсаков медленно обернулся, не отрывая взгляда от холста, будто дорисовывая картину в уме.

– Капитан Седова, – произнес он не как вопрос, а как утверждение. – Из Главка экономической безопасности. Вас прислал Волков. Вы опоздали ровно на семь минут. Пробки на набережной?

Анна слегка прищурилась. Она не ожидала, что он знает о ней. И уж точно не ожидала такого тона.

– У нас нет времени на светские беседы, – отрезала она, делая шаг внутрь. – Мне поручено привлечь вас в качестве консультанта. Дело крайней важности и секретности. Вам потребуется допуск.

– Мне много чего «потребуется», капитан, – Корсаков наконец повернулся к ней лицом. Его взгляд скользнул по ней, и Анне невольно показалось, что он видит не ее одежду и позу, а что-то внутри – ее спешку, ее скепсис, ее скрытое напряжение. – Но давайте начнем с сути. Что случилось?

Она сделала паузу, борясь с желанием развернуться и уйти. Но приказ был приказом. Волков настаивал.

– Произошло хищение. Крупное. Из места, куда теоретически невозможно проникнуть.

Корсаков не шелохнулся. Ждал.

– Сколько? – спросил он наконец.

Анна выдохнула. Произнести эту цифру вслух было все равно что признать конец света.

– Сто тонн. Золотого запаса.

Наступила тишина. Только дождь продолжал свой бесконечный стук по стеклу.

И тогда Лев Корсаков улыбнулся. Не злорадной, а восхищенной, почти детской улыбкой человека, который только что услышал первый аккорд гениальной, незнакомой симфонии.

– Сто тонн, – повторил он тихо, почти с нежностью. – Капитан, вы ошибаетесь. Это не «хищение». И это не «ограбление». Это что-то другое.

– Что, по-вашему? – в голосе Анны зазвенели стальные нотки.

Корсаков подошел к окну, глядя на текущие по стеклу потоки воды, в которых растворялся город.

– Симфония, – сказал он задумчиво. – Или безупречно доказанная математическая теорема. Вор, который может взять сто тонн из самой охраняемой точки страны… он не вор. Он художник. Или философ. Вы просите меня найти не человека, капитан.

Он обернулся, и его глаза теперь горели холодным, сосредоточенным огнем.

– Вы просите меня найти доказательство. Доказательство того, что невозможное – возможно. И это, – он снова усмехнулся, – гораздо интереснее, чем искать очередного жулика с отмычкой.

Анна Седова смотрела на него, и в ее стальных глазах бушевала внутренняя борьба. Этот человек был невыносим. Он говорил загадками, его кабинет был как сумасшедший дом, а он сам – как его главный пациент.

Но генерал Волков сказал: «Он лучший. Он видит то, чего не видят мы. Нам нужен именно он».

– Вы согласны? – спросила она, стиснув зубы.

– На моих условиях, – тут же парировал Корсаков. – Полный доступ ко всему. Место, люди, логи, планы, вентиляция, история строительства. Все. Я задаю вопросы, вы находите ответы. И никаких ваших следователей у меня за спиной, пытающихся «контролировать процесс». Я работаю один. Или с тем, кого выберу сам.

– Это невозможно! Это государственная тайна!

– А сто тонн золота, капитан, – мягко заметил Корсаков, – это уже не тайна. Это дыра в реальности. Вы хотите ее заткнуть? Дайте мне инструменты.

Они мерялись взглядами через всю комнату. Мир устава и протоколов против мира интуиции и безумных идей.

Анна поняла, что проигрывает. Не ему. Обстоятельствам.

– Хорошо, – сквозь зубы произнесла она. – Но я буду с вами. Всё время. И если вы сделаете один шаг в сторону…

– Вы арестуете меня? – он закончил за нее с легкой усмешкой. – Не тратьте угрозы, капитан. Они для меня звучат как фальшивая нота. Когда начинаем?

– Сейчас. Машина внизу.

Корсаков кивнул, взял с вешалки поношенную кожаную куртку и на ходу накинул ее на плечи. Он уже забыл о ней. Его мысли были там, в секретном хранилище, где совершилось чудо. Не преступление – чудо. И его синестезия, та самая «особенность проводки», уже начинала рисовать в воздухе перед ним призрачный, сверкающий, невероятно сложный узор. Он состоял из переплетающихся линий – стальных, золотых, цифровых – и звучал низким, мощным, незнакомым аккордом.

Он шел навстречу самой большой загадке в своей жизни.