Читать книгу Золотой Фантом - Группа авторов - Страница 4

Машина Анны Седовой, неприметная серая иномарка с усиленным каркасом, резко остановилась у шлагбаума на подъезде к «Вектору». Даже здесь, за триста метров до главных ворот, воздух звенел от напряжения. С одной стороны дороги тянулся глухой бетонный забор с колючкой и датчиками движения, с другой – ухоженный, слишком ухоженный лесопарк, в котором, как знала Анна, не было ни одной слепой зоны.

Корсаков молчал всю дорогу. Он смотрел в окно, а пальцы его правой руки слегка шевелились на колене, будто перебирая невидимые клавиши или нити. Раздражало.

– Правила просты, – сказала Анна, протягивая ему пропуск на гостевой шлейфе. – Вы мой консультант. Ничего не трогайте. Слушайте, смотрите, задавайте вопросы через меня. И, ради всего святого, никаких ваших синестетических озарений вслух при охране. Они и так на взводе.

Корсаков взял пропуск, не глядя, и прицепил его к своему старому кожаному пиджаку, где он смотрелся чужеродным ярлыком.

– Вы беспокоитесь не о них, капитан, – тихо произнес он. – Вы беспокоитесь о том, что я увижу то, что не должны были увидеть вы. Беспокойство имеет цвет грязной охры. Я чувствую его с самого утра.

Анна стиснула зубы. «Держаться. Просто держаться. Он нужен Волкову. Значит, придется терпеть».

Шлагбаум поднялся. Их встретил молодой лейтенант с каменным лицом и проводил к главному входу – монолитной бетонной плите, в которую были вмонтированы стальные двери, лишенные даже намека на ручки или замочные скважины. Над входом висел герб, но не государственный, а какой-то свой, ведомственный: стилизованный щит и ключ.

Пройдя через серию шлюзов, где их идентифицировали по отпечаткам ладоней и сканировали рентгеном, они оказались в центральном командном зале. Это было похоже на гибрид космического центра и стерильной лаборатории. Полумрак, нарушаемый только холодным сиянием десятков мониторов. Тишина, прерываемая тихими щелчками клавиатур и ровным гудением систем охлаждения. В воздухе пахло озоном и антистатиком.

В центре зала, спиной к ним, стоял генерал Волков. Он был невысок, но держался с такой прямолинейной выправкой, что казался вырезанным из гранита. Он обернулся. Его лицо – лицо старого фронтовика, изборожденное морщинами-шрамами, не от ножа, а от лет и ответственности. Глаза, серые и пронзительные, мгновенно оценили Анну и прилипли к Корсакову. Не к его лицу, а к пиджаку, к рукам, к тому, как он непроизвольно поднял подбородок, вдыхая воздух.

– Капитан Седова. Господин Корсаков. Добро пожаловать в сердце «Вектора». Или в то, что от него осталось, – голос Волкова был низким, хрипловатым, без единой ноты истерики. Только лед.

– Генерал, – кивнула Анна. – Мы готовы осмотреть место.

– Место? – Корсаков произнес это слово так, будто оно было незнакомым и странным. Он оторвал взгляд от Волкова и медленно повел им по залу. Его зрачки расширились, впитывая не детали, а общую картину. – Это не место преступления. Это… декорация. Идеальная. Слишком идеальная.

Он сделал несколько шагов, нарушая протокол, подошел к одной из консолей, где молодая женщина в форме оператора следила за графиками. Анна сделала движение, чтобы остановить его, но Волков едва заметно поднял руку.

Корсаков не смотрел на монитор. Он смотрел на руки оператора. Пальцы лежали на клавишах, но не печатали. Они были идеально неподвижны. Слишком. Ноготь на указательном пальце левой руки был аккуратно подпилен, но на нем была едва заметная царапина, как от контакта с металлом. Женщина почувствовала его взгляд и отвела глаза на долю секунды раньше, чем это было естественно.

– Вы дежурите с прошлой ночи? – спросил Корсаков тихо.

– Я… да, консультант. Смена двенадцать часов, – голос ее был ровным, вышколенным.

– У вас красивое кольцо. С бирюзой. Вы его снимаете на дежурство?

– Это против правил. Украшения запрещены, – ответила она, и Анна увидела, как мышцы на ее шее напряглись.

– Значит, сняли, – Корсаков кивнул, как будто получил важный ответ. Он перевел взгляд на ее лицо. – Вы спали сегодня? Хотя бы час?

– Корсаков! – не выдержала Анна.

– Нет, – честно ответила оператор. – Не спала.

– Страх не дает, – констатировал Корсаков и отошел, оставив девушку бледной, с учащенным дыханием.

– Что это было? – шипела Анна, догоняя его, пока Волков вел их по длинному белому коридору к шлюзу хранилища.

– Это была трещина, – так же тихо ответил он. – В идеальной декорации. Страх здесь не от того, что что-то украли. Страх от того, что каждый боится, что украли что-то из него. Его доверие. Его непогрешимость. Здесь пахнет виной. Серой, тяжелой пылью.

Они подошли к главному шлюзу. Титановая дверь, похожая на вход в банковский сейф размером с гараж, была уже открыта. Внутри горел белый, безжалостный свет, выхватывая из полумрака ряды открытых ячеек. Большинство были пусты – золото хранилось в отдельных, запечатанных камерах. Камера №7 зияла в центре, как вырванный зуб.

– Мы ничего не трогали, – сказал Волков, останавливаясь у порога. – После обнаружения, по протоколу, доступ был заморожен.

Корсаков достал из кармана пиджака пару тонких белых бахил и перчаток из дышащего латекса. Надел их с движениями хирурга. Анна последовала его примеру.

Он переступил порог и замолчал.

Он не пошел сразу к пустой камере. Он стал ходить по периметру, держа руки за спиной, наклоняясь, чтобы посмотреть под полки, задирая голову к потолку, усыпанному датчиками. Он щелкал языком, прислушиваясь к эху. Он подошел к стене, не той, где была пустая камера, а к противоположной, и провел ладонью по холодному, окрашенному в серый цвет металлу.

– Температура? – спросил он, не оборачиваясь.

– Постоянная: +17 по Цельсию. Колебания не более 0,3 градуса, – отчеканил Волков.

– Влажность?

– 42%. Стабильно.

– Вибрации?

– Датчики сейсмической активности не фиксировали ничего, кроме фоновых шумов города. Порог чувствительности – 0,5 балла по Рихтеру.

– А звук? – Корсаков обернулся. – Не вибрация. Звук. Инфразвук, может быть. От работы лифтов в соседних домах. От метро.

Волков нахмурился.

– Система шумоподавления и контроля акустической среды стоит отдельным контуром. Никаких аномалий.

– Значит, и его не было, – пробормотал Корсаков.

Он наконец подошел к камере №7. Анна замерла рядом, ожидая какого-то фокуса, магического жеста. Но он просто стоял и смотрел. Минуту. Две. Его лицо было абсолютно бесстрастно.

Потом он присел на корточки и заглянул внутрь пустого отсека. Полки были чисты, на них не было даже пыли.

– Освещение здесь то же, что и везде? – спросил он.

– Да. Общее светодиодное поле. Индивидуальной подсветки у камер нет.

– А тени есть, – сказал Корсаков. – Посмотрите.

Анна присмотрелась. Из-за того, что полки были массивными, в глубине отсека действительно лежала плотная, почти черная тень.

– И что? – не поняла она.

– Тень – это отсутствие света. Но здесь свет падает под углом ровно 45 градусов от центральных светильников. Эта тень… слишком правильная. Как будто ее спроектировали. – Он встал, подошел к соседней, запечатанной камере и посмотрел на ее внутренность. – Здесь тень чуть короче. На полсантиметра.

– Перепад высоты пола? – предположила Анна, уже втягиваясь в его безумную логику.

– Или, – Корсаков выпрямился и посмотрел вверх, на потолок над камерой №7, – кто-то чуть сместил датчик движения или камеру наблюдения. Не вывел из строя. Сместил. На полсантиметра. Чтобы его луч по-другому падал. Чтобы создать слепую зону… не в системе, а в восприятии системы. Чтобы то, что она видела, не совпадало на миллиметр с тем, что было на самом деле.

Волков, стоявший в дверях, резко выпрямился. Его каменное лицо дрогнуло.

– Вы говорите о саботаже. О внутреннем вмешательстве в оборудование.

– Я говорю о дирижировании, – поправил его Корсаков. – Кто-то долго и терпеливо настраивал этот оркестр из датчиков и лучей, чтобы в нужный момент они сыграли не свою партию, а его. Тишину.

Он наконец вынул из внутреннего кармана маленький, мощный фонарик и направил луч на верхний край камеры №7. Металл блеснул. Он встал на цыпочки и провел пальцем в перчатке по едва заметному шву.

– Здесь, – сказал он. – Не сварка. Клей. Высокотемпературный металлополимерный клей. Им что-то крепили. Что-то очень маленькое и легкое.

Он отошел и вдруг глубоко вдохнул, закрыв глаза.

– Что? – не удержалась Анна.

– Ничего, – открыл он глаза. В них плавала странная, почти болезненная ясность. – Именно ничего. Здесь нет запаха. Нет запаха страха, пота, адреналина, который всегда остается после преступления. Нет запаха человека. Нет даже запаха металла после долгой обработки. Здесь стерильно. Как в идеальной, пустой голове. Он не входил сюда в ночь кражи. Его здесь не было. Он заставил золото исчезнуть дистанционно. Как фокусник на сцене.

Он посмотрел на Волкова.

– Генерал, кто из ваших людей в последний год… стал тише? Кто увлекся чем-то не свойственным? Музыкой, философией, архитектурой? Кто перестал быть винтиком и начал думать?

Волков побледнел. Похоже, у него был ответ. Но он его не озвучил. Он лишь резко кивнул:

– Я предоставлю вам кадровые дела. Все. За последние пять лет.

– И чертежи, – добавил Корсаков. – Не только этого хранилища. Всех коммуникаций. Водопровода, канализации, вентиляции, электросетей. Тот, кто это сделал, не ломал стены. Он плыл между ними. Как призрак.

Они молча вышли из хранилища. За их спинами с глухим стуком закрылась титановая дверь, запечатывая пустоту.

В коридоре, пока они шли к выходу, Волков нагнал Корсакова и сказал так тихо, что только он один услышал:

– Вы видите его? Хотя бы тень?

Корсаков остановился и посмотрел куда-то мимо генерала, в пустоту белой стены.

– Я вижу идею, генерал. Она холодная. И блестит, как лезвие. Человек пока только тень от этой идеи. Но мы найдем и его. Потому что любая идея, чтобы воплотиться, должна пройти через человеческие руки. А руки всегда оставляют следы. Даже если это следы на клавишах пианино, на которых играют в полной тишине.

Он повернулся и пошел дальше, оставив Волкова стоять в холодном, стерильном свете коридора, где пахло только озоном и сожженными иллюзиями непроницаемости.