Читать книгу Бремя бессмертия. Право на тишину - - Страница 4

Путь в «Сады» лежал через промзону, плавно перетекавшую в научный квартал. Высокие, стерильно-белые здания с зеркальными фасадами отражали хмурое небо. Здесь не было вывесок, только номера и логотип «Эпиметей-Холдинг» – то самое зеркальное древо. Машина Алексея проплыла мимо шлюза со сканирующим лучом, и массивные ворота бесшумно раздвинулись. Он ехал один. Марина отказалась наотрез, Кирилл даже не стал разговаривать, запершись в комнате.

Вестибюль напоминал дорогой частный клиник: тишина, приглушенный свет, запах озона и антисептика. Никаких очередей, только несколько людей в деловой одежде, тихо беседующих с консультантами за прозрачными столами из умного стекла. К Алексею сразу подошла женщина в белом халате с планшетом – не врач, скорее, высококлассный менеджер.

– Алексей Матвеевич? Добро пожаловать. Меня зовут Ирина Светлова, я ваш персональный куратор по проекту ОТР-441-78. Следуйте за мной.

Ее голос был профессионально-сочувствующим, но без лишних эмоций. Они прошли через ряд дверей, каждая из которых открывалась со мягким шипением после сканирования сетчатки глаза Светловой. Атмосфера становилась все более стерильной, почти лабораторной.

– Мы направляемся в сектор наблюдения за биогенезом «Сосудов», – пояснила Светлова. – Вы сможете увидеть текущий статус носителя для Матвея Семеновича. По протоколу, мы предоставляем правообладателю возможность визуального контроля на всех этапах.

Они вошли в затемненный зал, напоминающий планетарий или центр управления полетами. Вдоль стены тянулся огромный изогнутый экран, разделенный на десятки прямоугольников. На каждом – своя динамичная, цветная визуализация: схемы, графики, трехмерные модели органов, быстро меняющиеся цифры. В центре зала несколько операторов в белых халатах молча следили за показателями.

– Каждая ячейка соответствует одному «Сосуду» на этапе выращивания, – сказала Светлова, подводя его к одному из рабочих мест. – Ваш – номер 441. Система, выведи основные параметры на главный экран.

Оператор кивнул, коснулся панели. Центральная часть большого экрана ожила. Появилось изображение. Не фотография, а сложная голографическая реконструкция, постоянно обновляемая данными с биодатчиков.

Алексей замер.

На экране, в прозрачном цилиндре, заполненном золотистой жидкостью, плавало человеческое тело. Оно было… незавершенным. Узнаваемые черты лица отца, но словно размытые, мягкие, как у спящего ребенка. Тело – взрослых пропорций, но лишенное характерной жировой прослойки и мышечного рельефа, почти анатомически идеальное. Кожа была полупрозрачной, сквозь нее просвечивала сеть капилляров и более крупных сосудов. От тела в разные стороны отшли тончайшие катетеры и пучки оптоволокна, похожие на щупальца медузы или корни растения. Тело медленно вращалось в потоке жидкости.

– Этап интенсивного биогенеза, – голос Светловой звучал как закадровый текст в научном фильме. – Используется ускоренная методика катализированного созревания на основе гормональных прекурсоров и targeted gene expression. По сути, мы направляем рост по строго заданному паттерну, заложенному в клеточном материале донора и скорректированному на основании медицинской карты оригинала. Весь процесс займет примерно четыре недели до состояния полной физиологической готовности.

Алексей не мог оторвать глаз. Это было и чудо, и глумление. Видеть отца – молодым, беспомощным, инкубируемым в стеклянной утробе. Его мозг, еще неактивный, пустой, без сознания, уже имел полную анатомическую структуру, готовую принять матрицу.

– Он… чувствует что-нибудь? – с трудом выдавил Алексей.

– Нет, конечно. Высшая нервная деятельность отсутствует. Мозг находится в состоянии искусственно поддерживаемого метаболического покоя. Это чистая биологическая платформа, – ответила Светлова. – Можно сказать, это самое совершенное в мире тело. Без шрамов, без накопленных токсинов, без возрастных дегенеративных изменений. Идеальный «Сосуд».

«Идеальный Сосуд». Не «человек». Не «отец». Сосуд. Алексей почувствовал приступ тошноты.

– А что с… с оригиналом? С телом? – спросил он, отводя взгляд от экрана.

– Тело Матвея Семеновича находится в криостазисе в нашем моргиуме. Оно будет сохраняться до момента успешного импринтинга и пробуждения «Сосуда». После этого, по вашему решению, его можно кремировать или… утилизировать иным, регламентированным способом.

«Утилизировать». Слово повисло в воздухе, холодное и безличное.

– Я хочу его увидеть, – неожиданно для себя сказал Алексей.

Светлова чуть помедлила.

– Это не входит в стандартный протокол ознакомления. Вид натурального тела после начала процесса «Сосуд» может оказаться психологически травмирующим.

– Я врач. И сын. Покажите мне.

Она кивнула и провела его в другую часть комплекса, более аскетичную. Здесь пахло холодом и металлом. Они спустились на лифте, прошли по длинному белому коридору. Наконец, Светлова остановилась у матовой металлической двери с табличкой «Сектор КС-4». Ввела код. Дверь отъехала в сторону, выпустив струю морозного воздуха.

Внутри был небольшой зал, стены которого состояли из ячеек, похожих на огромные сейфы. Светлова подошла к одной из них, считала код с планшета. С тихим гидравлическим шипением ячейка выдвинулась из стены. На алюминиевой платформе лежало тело, покрытое тонкой серебристой тканью. Контуры были знакомыми до боли.

– У вас есть пять минут, – тихо сказала Светлова и отошла к двери, давая ему уединение, которого, по сути, не было в этом ледяном склепе.

Алексей шагнул вперед. Рука сама потянулась откинуть ткань с лица. Он замер. Лицо отца было спокойным, бледным, почти восковым. Морщины, которые он знал с детства, казались слегка сглаженными холодом. На виске – маленький шрам от давней царапины, полученной в гараже. На груди, под тканью, угадывались очертания нательной иконки, которую Матвей никогда не снимал. Это был его отец. Настоящий. Тот, кто родил его, растил, учил жизни. Тот, кто умер на скамейке в сквере.

И в этот момент грань между «оригиналом» и «Сосудом» в его сознании рухнула, но не прояснив ничего, а лишь усилив хаос. Вот здесь лежит его мертвый отец. А в золотистой жидкости в другом зале плавает его живой, но пустой двойник. Кто из них настоящий? Где та грань, где кончается тело и начинается личность? Он положил руку на холодный лоб отца. Ничего. Никакого ответа. Только леденящая кожу тишина смерти.

– Прости, – прошептал он, не зная даже, за что просит прощения. За то, что не спас? За то, что ввязался в эту авантюру? За то, что нарушил его покой?

– Алексей Матвеевич, время, – мягко напомнила Светлова.

Он накрыл лицо отца тканью, отступил. Ячейка бесшумно задвинулась, запечатав тело в ледяной могиле, которая была лишь временным пристанищем.

В кабинете куратора ему подали чай и предложили ознакомиться с графиком. Светлова говорила о фазах импринтинга, о нейроадаптации, о курсе психологической поддержки для семьи и для самого «Возвращенного». Все было разложено по полочкам, продумано до мелочей. Бесчеловечно продумано.

– У вас остается время на окончательное решение, – сказала она в конце, глядя на него поверх планшета. – Но мы должны предупредить: если после готовности «Сосуда» вы откажетесь от «Пробуждения», он будет подвергнут рециклингу, а матрица – удалена. Это… психологически проще сделать сейчас, чем потом, видя полностью сформированное тело.

«Рециклинг». Еще один термин. Алексей представил то самое тело с экрана, растворяющееся в ванне с энзимами, превращающееся в биомассу для следующих «Сосудов». Его желудок снова сжался.

– Я понимаю, – сухо сказал он. – Я свяжусь.

Он вышел из здания, и первый же глоток сырого уличного воздуха после стерильной атмосферы «Садов» показался ему бальзамом. Он сел в машину, долго сидел, уставившись в пустоту. В голове стояли два образа: холодное, безжизненное лицо в морге и безмятежно парящее в золотистой жидкости молодое тело. Оба претендовали на звание его отца. Оба отрицали друг друга.

Когда он вернулся домой, было уже поздно. В гостиной горел свет. Марина сидела в кресле Матвея, завернувшись в его же халат. Она подняла на Алексея глаза – усталые, с прозрачными синяками под ними.

– Ну как? – спросила она просто.

Он сел напротив, опустил голову в ладони.

– Он… оно растет. Он выглядит… как он. Но не он. А настоящий лежит в холодильнике. – Голос его сорвался. – Марина, я не знаю, что делаю. Я увидел его, папу, мертвого… и это было более по-человечески, чем то, что я видел в лаборатории. Там… там всё технологично, чисто и бесчеловечно.

Она молча встала, подошла, села на корточки перед ним, взяла его руки.

– Ты действовал как сын, который не может смириться с потерей. В этом нет твоей вины. Но теперь ты увидел. Ты увидел «процесс». И у нас еще есть выбор. Не окончательный, но… выбор не будить это.

Алексей посмотрел на нее, и в его глазах читалась мука.

– А если это и есть он? Если мы убьем его шанс? Второй раз?

– А если разбудим и сломаем ему душу? И сломаем Кирилла? И себя? – тихо ответила она. – Это русская рулетка, Леша. И заряжено больше, чем одним патроном.

Из коридора донеслись звуки – Кирилл вышел из комнаты. Он прошел на кухню, не глядя на них. Они слышали, как он наливает воду, как хлопает дверцей холодильника. Жизнь, грубая и простая, продолжалась вокруг них, не спрашивая разрешения. А они застряли в подвешенном состоянии между смертью и жизнью, между прошлым и будущим, в этих самых «Садах Эпиметея», которые уже начали прорастать в их доме незримыми, ядовитыми побегами.