Читать книгу Бремя бессмертия. Право на тишину - - Страница 5

Неделя прошла в тягучем, зыбком молчании. Дом стал похож на лагерь враждующих сторон, разделенный невидимыми линиями фронта. Кухня и гостиная – нейтральная территория, где Алексей и Марина общались короткими, бытовыми фразами. Спальня Кирилла – осажденная крепость, из которой он выходил только по необходимости, игнорируя попытки разговора. Кресло у балкона оставалось пустым, неприкасаемым монументом.

Алексей ушел с головой в работу, проводя в клинике по двенадцать часов. Но и там его настигало. Он оперировал, консультировал, а в перерывах невольно искал в медицинских базах данных исследования по нейроадаптации после импринтинга. Сухие строки отчетов: «В 23% случаев наблюдается синдром диссоциативной идентичности у Возвращенных… 18% испытывают персистирующее чувство „нереальности“ собственного тела… У 41% семей отмечен серьезный конфликт в первые шесть месяцев после Пробуждения…»

Цифры складывались в зловещую мозаику. Он, врач, веривший в технологию, теперь видел не блестящий результат, а процент неудач. Каждый процент был чьей-то сломанной жизнью.

Однажды вечером, когда Алексей засиделся за компьютером в кабинете, изучая томограммы мозга «успешного» Возвращенного (незнакомого ему человека, давшего разрешение на использование данных), в дверь постучали. Вошел Кирилл. Не врывался, а именно вошел – медленно, с неловкостью. Он выглядел изможденным, глаза были опухшими.

– Пап.

Алексей с трудом оторвался от экрана, на котором сияли причудливые узоры нейронных связей. «Матрица стабильна», – гласила подпись.

– Кирюша. Садись.

– Нет. Я не надолго. – Подросток стоял, скрестив руки на груди, как бы защищаясь. – Я хочу понять. По-человечески понять. Ты действительно веришь, что… то, что там растет, будет дедом?

Алексей откинулся на спинку кресла, снимая очки.

– Я верю, что в нем будет всё, что делало деда твоим дедом. Его характер. Его воспоминания. Его любовь к тебе.

– Его воспоминания – это фильм, который можно скопировать, – парировал Кирилл, но уже без прежней агрессии, с какой-то новой, взрослой горечью. – У меня тоже есть воспоминания о нем. И у мамы. И у тебя. Это не делает нас им. У него была душа. А душу нельзя… сканировать.

– А что такое душа, Кирилл? – тихо спросил Алексей. – Если это не сумма опыта, памяти, эмоциональных реакций?

– Не знаю! – вырвалось у Кирилла. – Но я знаю, что он умер. Я иду мимо его комнаты и жду, что он позовет меня чай пить. А его нет. И эта… эта штука в пробирке – ее нет тоже. Она не здесь. Она никогда не будет здесь, в этом доме, по-настоящему. Ты украл у меня право оплакать его!

Эти слова попали в самую точку. Алексей почувствовал, как внутри него что-то обрывается.

– Я не хотел…

– Я знаю, что не хотел! – Кирилл голос снова пошел наверх, но он сдержался, сглотнув комок в горле. – Ты хотел как лучше. Но получилось… как всегда. Ты отложил наше горе. Заморозил его. И теперь оно висит над нами, как проклятие. Мы не можем двигаться дальше. Мы застряли.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

– Знаешь, что самое ужасное? Я начинаю забывать. Забывать, как он смеялся. Как ворчал. Как пахло его одеколоном. Я пытаюсь вспомнить, а вместо этого вижу эту… голограмму из твоих «Садов». И я ненавижу себя за это. И тебя – тоже немного.

Дверь закрылась негромко. Алексей остался один в тишине кабинета, раздавленный простой, жестокой правдой сына. Он не дал семье пройти через боль. Он подменил ее на неопределенность, которая разъедала их изнутри хуже любого горя.

На следующий день его вызвала к себе заведующая отделением, Анна Витальевна, мудрая женщина, прошедшая через несколько эпидемий и революций в медицине.

– Алексей, садись. О тебе ходят слухи. И я вижу тебя на работе. Ты – тень. Это из-за отца?

Алексей кивнул. Скрывать было бессмысленно.

– Мы инициировали «Отражение».

Анна Витальевна тяжело вздохнула, отложила ручку.

– Я так и думала. Знаешь, я помню первые случаи. Десять лет назад. Это было… ликование. Победа над смертью. А потом пришло понимание цены. Как врач, скажу тебе: иногда смерть – не враг. Иногда она – диагноз, который нужно принять, чтобы лечить живых. Твою семью. Твоего сына.

– Вы против технологии?

– Я против иллюзий, Алексей. Технология дает тело. Она даже дает подобие личности. Но она не дает continuation of being – продолжения бытия. Между «оригиналом» и «Отражением» всегда будет пропасть опыта – опыта смерти. Опыта небытия. И эту пропасть нельзя заполнить никакими матрицами. Она съедает человека изнутри. Я видела таких пациентов.

Она помолчала, глядя на него с материнской, но жесткой печалью.

– Ты сейчас в самом опасном месте. Ты уже не можешь просто отступить, потому что вложил в это надежду и ресурсы. Но идти вперед – значит, рисковать всем. Есть ли у тебя план, что ты скажешь этому… человеку, когда он откроет глаза? Как объяснишь ему, что он – копия? Что его оригинал лежит в морозильнике? Как будешь смотреть в глаза сыну, который этого человека не примет?

Алексей молчал. Плана у него не было. Была только слепая, отчаянная надежда, что как-то само всё образуется.

– Поговори с тем, кто прошел через это, – посоветовала Анна Витальевна на прощание. – Не с кураторами из «Эпиметея». С семьей Возвращенного. Узнай, как это на самом деле. Прежде чем делать необратимое.

Ее слова запали в душу. Вернувшись домой, Алексей через закрытые двери услышал приглушенные звуки из комнаты Кирилла – не музыку, а чьи-то голоса. Он прислушался. Это была запись. Голос Матвея. Грубоватый, теплый, с характерным хрипловатым тембром. Он рассказывал одну из своих бесконечных историй про армию. Алексей замер у двери, сердце сжалось. Кирилл слушал голос умершего деда. Сохранял его. Опускал в колодец памяти.

Это был естественный, человеческий способ справляться с потерей. То, что отрицала технология «Отражения». Она не оставляла места для памяти. Она требовала замены.

Алексей не стал стучать. Он прошел в гостиную. Марина разбирала старый фотоальбом, доставшийся от Матвея. На столе лежали пожелтевшие снимки: молодой Матвей с Лидой на фоне моря, Алексей-первоклассник с букетом, сам Матвей на рыбалке.

– Кирилл попросил, – тихо сказала Марина, не поднимая головы. – Говорит, хочет сделать цифровой архив. Пока… пока еще помним.

Она провела пальцем по фотографии, где Матвей, совсем еще молодой, держал на плечах маленького Алексея. Оба смеялись.

– Он был таким живым, – прошептала она. – Таким настоящим. На этих фотографиях. И в наших воспоминаниях. А то, что в «Садах»… это муляж. Идеальный, но муляж. Мы пытаемся сохранить тень, рискуя растерять всё, что осталось от оригинала.

Алексей сел рядом, взял в руки другой снимок. Он видел в этих фотографиях то, что не могла захватить матрица «Хроноса». Не просто образ, а эмоцию момента. Запах моря на той давней фотографии. Вкус ухи на рыбалке. Чувство абсолютной безопасности на плечах у отца. Это была не информация. Это было переживание. И его нельзя было перенести.

В ту ночь он не спал. Он нашел в сети форум, о котором слышал краем уха – «Тихий дом». Некоммерческое сообщество семей, столкнувшихся с «Отражением». Там не было восторгов. Там были исповеди.

«Моя жена вернулась, но она смотрит на меня, как на незнакомца. Говорит, что любит, но глаза пустые».

«Отца разбудили три месяца назад. Он не может заснуть. Говорит, что боится, что когда заснет, его снова «выключат».

«Дочь, ей было 20, погибла в аварии. Мы ее… вернули. Теперь она не может находиться в своей старой комнате. Плачет и говорит: «Я украла чью-то жизнь».

Истории тянулись одна за другой, длинные, безнадежные, полные боли и раскаяния. Алексей читал до рассвета, и с каждой строчкой камень на его душе становился тяжелее. Анна Витальевна была права. Он заказал идеальную статую, не спросив, хочет ли мертвый быть увековеченным таким способом.

Утром, за завтраком, Кирилл неожиданно сказал, глядя в тарелку:

– В школе был психолог. Говорил о стадиях принятия смерти. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Мы с классом обсуждали.

Он поднял глаза на отца. В них не было уже прежнего вызова, только усталая печаль.

– Ты застрял на стадии «торг», пап. Ты торгуешься со смертью, предлагая ей высокие технологии вместо того, чтобы просто… принять. И ты застрял нас всех.

Алексей ничего не ответил. Он понял, что сын, которого он считал ребенком, увидел суть яснее него. Технология «Отражения» была самым изощренным, самым дорогим отрицанием смерти из всех возможных. Но отрицание, даже технологичное, не отменяло факта. Оно лишь растягивало агонию.

Он вышел на балкон, на то самое место, где любил сидеть отец. Внизу кипела жизнь. Где-то там, в стерильных «Садах Эпиметея», в золотистой жидкости, по-прежнему тихо рос «Сосуд». Но здесь, в этой квартире, шла другая работа – трудная, мучительная, человеческая работа утраты. И Алексей начал с ужасом понимать, что, пытаясь избежать одной трагедии, он создал другую, возможно, еще более страшную. Он поставил под сомнение самую основу – право на окончательность, на прощание, на память, которая, как оказалось, была куда живее любой, самой совершенной копии.