Читать книгу Бремя бессмертия. Право на тишину - Группа авторов - Страница 6

Ирина Светлова прислала очередное уведомление: «Сосуд» достиг стадии «калибровки». Запрошено разрешение на проведение серии неинвазивных нейросканирований для тонкой настройки параметров импринтинга. В приложении был график: «Сосуд» более не плавал в золотистой жидкости. Он лежал на плоской платформе в капсуле, похожей на аппарат МРТ, облепленный датчиками. Лицо обрело окончательные черты. Это был Матвей. Не старый, уставший Матвей последних лет, а мужчина лет пятидесяти, в расцвете сил. С гладкой кожей, без седины, с темными, густыми волосами. Тело было атлетичным, почти скульптурным. Идеальным.

Алексей показывал снимки Марине. Она взглянула, побледнела и отвернулась.

– Выглядит, как его фотография из нашего свадебного альбома. Только… пустой. Как манекен.

Она была права. В глазах на томографическом изображении не было ничего. Ни мысли, ни усталости, ни той доброй, чуть ироничной мудрости, которая светилась в глазах отца. Это были глаза новорожденного, но в старом, знакомом обрамлении.

Кирилл, случайно увидевший изображение на экране отцовского планшета, просто вышел из комнаты. Спустя час Алексей услышал, как в ванной бьется посуда. Кирилл разбил стакан. Сознательно. Чтобы почувствовать что-то острое и реальное.

А потом пришло письмо.

Не электронное. Настоящее, бумажное, в простом белом конверте, доставленное курьерской службой. На конверте было написано чернилами: «Алексею Матвеевичу. Лично.»

Почерк был неуверенным, дрожащим, но узнаваемым. Отцовским.

Сердце Алексея упало. Он сорвал конверт. Внутри лежал один лист бумаги, исписанный тем же почерком, но более размашистым, будто писавший набирался решимости с каждой строкой.

«Сынок. Алексей.

Если ты читаешь это, значит, «Хронос» сработал. И ты, наверное, стоишь перед выбором. Или уже сделал его.

Я пишу это письмо сегодня, в годовщину смерти твоей матери. Сижу в своем кресле и смотрю на ее фото. И думаю о том, что нам всем однажды придется уйти. Я прожил долгую жизнь. Было разное. Была война, которая снится до сих пор. Была великая любовь, которую я пронес через все. Был ты. И твоя семья. Это главное.

Когда ты уговорил меня поставить эту штуку, «Хронос», я согласился, чтобы ты не волновался. Но в душе я был против. Не из-за страха технологии. А потому что смерть – это часть договора. Мы рождаемся, живем, любим, страдаем и уходим. Так было всегда. Это естественно. Это… правильно.

Я видел, как ты показывал мне брошюры про «Отражение». Видел блеск в твоих глазах. Для тебя это – победа. Для меня это – нарушение правил. Как если бы солдат, отслуживший свое, снова был призван в строй. Несправедливо.

Поэтому я прошу тебя. Если со мной что-то случится, и «Хронос» активируется – не делай этого. Не воскрешай меня. Дай мне уйти по-человечески. Пусть Кирилл и ты вспоминаете меня живым, а не смотрите на какую-то мою тень, в которую вдули искусственное дыхание.

Жизнь дается один раз. И смерть – тоже. Не лишай меня моей смерти, сынок. Не превращай мой уход в техническую неполадку, которую можно починить.

Я люблю тебя. Я горжусь тобой. И я благодарен за каждый день, что ты был рядом. Но отпусти меня. Похорони рядом с мамой. И живи дальше. Живи с Мариной и Кириллом. Радуйся. Это будет лучшей памятью обо мне.

Твой отец, Матвей.

P.S. И не злись на Кирилла, если он будет против. Он, кажется, понимает такие вещи лучше нас с тобой.»

Дата внизу была за полгода до смерти. Матвей написал это, предвидя возможность именно такого развития событий. Зная сына. Зная его одержимость медициной, его желание спасать любой ценой.

Алексей сидел за кухонным столом, сжимая в руках этот листок, и мир вокруг поплыл. Вся его уверенность, вся логика, вся научная база рассыпалась в прах перед простыми, честными словами старого солдата. Отец не хотел этого. Он прямо просил не делать этого. Он предпочел естественный конец технологическому бессмертию.

Что же он натворил?

Чувство было глубже вины. Это было ощущение кощунства. Насилия. Он совершил насилие над волей отца, над его представлением о достойном конце. Во имя своей любви, своего страха потери, своего профессионального тщеславия.

Он услышал шаги. Кирилл вернулся из школы, бросил рюкзак.

– Пап, что с тобой?

Алексей молча протянул ему письмо. Кирилл прочел. Его лицо сначала выразило недоумение, затем – горькое понимание, и, наконец, щемящую жалость. Не к деду. К отцу.

– Он знал, – тихо сказал Кирилл. – Он знал, что ты так поступишь.

– Да, – хрипло ответил Алексей. – И я… я не послушал его даже после смерти. Я начал этот процесс.

– Что ты будешь делать теперь?

– Я не знаю. Он просит… он умоляет не делать этого. Но «Сосуд» уже почти готов. Матрица… Матрица ждет.

– Матрица – это не дед! – голос Кирилла снова зазвучал резко, но без злобы, с отчаянием. – Дед написал это письмо. Его рукой. Его мыслями. А матрица – это просто его последний вздох, который ты записал. Какую волю ты должен исполнить? Волю живого человека или послушаться призрака в твоем компьютере?

Алексей уставился в пустоту. Дилемма приобрела чудовищные очертания. Если он теперь остановит процесс, он предаст свои собственные надежды, вложенные средства, свое решение как главы семьи. Но если он доведет дело до конца и разбудит клона, он предаст последнюю, четко выраженную волю отца. Он предаст его доверие.

Вечером он показал письмо Марине. Она прочла, и по ее щекам покатились слезы.

– Бедный папа, – прошептала она. – Он все понимал. Он боялся именно этого. И мы… мы сделали именно то, чего он боялся.

– Что мне делать? – спросил Алексей, и в его голосе звучала беспомощность, которую Марина слышала впервые за все годы брака.

– Ты должен выбрать, кому ты больше обязан: отцу, который просит о покое, или своему желанию его вернуть. И… нам. Кириллу и мне. Мы твоя семья сейчас. Мы здесь. И мы страдаем.

Ночью Алексей вышел на балкон. В руке он сжимал письмо. Он смотрел на темные очертания города, на огни «Садов Эпиметея», светившиеся вдали холодным, синеватым сиянием. Там лежало тело его отца, молодое и пустое. Там же, в морозильной камере, лежало его настоящее, мертвое тело. А здесь, в его руке, была воля настоящего, живого когда-то человека.

Технология не учитывала главного – права на отказ. Она была построена на презумпции согласия живых на воскрешение. Она не оставляла места для завещания души.

Он вспомнил слова Анны Витальевны: «Иногда смерть – диагноз, который нужно принять». Отец принял свой диагноз. А он, Алексей, врач, отказался его признать. Он пытался лечить неизлечимое – сам факт смерти. И в процессе начал убивать живых – своих жену и сына.

На следующее утро он позвонил Ирине Светловой. Его голос был ровным, металлическим.

– Ирина, вопрос. Если я сейчас отзову согласие на импринтинг, что будет с «Сосудом»?

На том конце провода короткая пауза.

– «Сосуд» будет подвергнут рециклингу, как я уже говорила. Нейронная матрица – деинициализирована. Процесс будет остановлен. Вы готовы принять это решение?

– А если… если я захочу сохранить матрицу? Без импринтинга. На какое-то время.

– Это не предусмотрено стандартным контрактом, Алексей Матвеевич. Матрица – не архивная запись. Это динамическая модель, требующая значительных вычислительных ресурсов для поддержания целостности. Ее хранение в «спящем» режиме возможно, но крайне дорого и… этически неоднозначно. Это как хранить человека в коме без надежды на пробуждение.

– Я понимаю. Спасибо.

Он положил трубку. Выбора, по сути, не было. Или «Пробуждение» с непредсказуемыми последствиями и против воли оригинала, или «рециклинг» – растворение клона и удаление цифрового призрака отца. Третьего не дано.

Кирилл подошел к нему, уже собранный в школу.

– Ну?

– Я думаю, – сказал Алексей. – Просто… дай мне подумать.

– Деду дал подумать? – спросил Кирилл без вызова, с горькой прямотой. И ушел.

Письмо лежало на столе, как неоспоримый свидетель. Оно было реальнее любой голограммы, любого отчета о целостности матрицы. Оно было криком человеческой души против машинного бессмертия. И Алексей наконец услышал этот крик. Но было уже поздно. Остановить процесс означало стать убийцей во второй раз. Продолжить – стать палачом воли отца и, возможно, разрушителем своей семьи.

Он заперся в кабинете, достал бутылку коньяка, которую берег с прошлого Нового года. Не для того, чтобы напиться. Чтобы ощутить жгучую, ясную боль, которая казалась сейчас единственно честным чувством. Он пил из горлышка, смотря на экран, где в безмолвной капсуле лежала идеальная копия его отца, созданная вопреки его последней воле. И впервые за все эти недели он позволил себе заплакать. Не по отцу. По себе. По тому мальчику, который так боялся остаться один, что был готов на всё, даже на самое страшное предательство, лишь бы не услышать тишину в доме, где больше не будет отцовского голоса.

А тишина уже была. Она наполняла дом, густая и тяжелая. И письмо на столе было не выходом из нее, а лишь ее громким, беспощадным эхом.