Читать книгу «Три кашалота». Блеск и мрак золотого дна. Детектив-фэнтези. Книга 20 - - Страница 6

VI

Сев за стол, Бреев сделал запрос, и система «Скиф» предложила только что реконструированную новую историческую часть об Иване Протасове.

На экране возникла большая кровать в Зимнем петровском дворце и возлежащий на ней больной император. Голос за кадром пояснял, озвучивая текст авторских воспоминаний: «…Петр, видно, слег окончательно, чтобы сойти из постели в могилу. К ложу тяжелобольного монарха не впускали из посторонних уже никого, а только родных и очень близких людей…

Здесь текст прерывался. За ним следовала часть, повествующая об участниках тех событий.

…Император не позволял себе неоправданной роскоши в жизни. Памятуя, что ему не по нраву пришелся блеск золотого позумента на прикладе мушкета, зачисленный в лабораторию к графу Томову ружейник и пушкарь Иван Протасов украсил его серебром. Но как было передать его в руки государя, если он лежал тяжелобольной и мог умереть? Граф Томов не находил себе места, обессилив от тщетных попыток проникнуть к его ложу и проститься с сюзереном, когда сам вдруг вспомнил об этом мушкете и о словах государя, сказанные Ивану: «Как доделаешь, приноси свой подарок в любое время, хоть на смертном одре!»

Вдруг всех известили, что царю полегчало и он созывает друзей, чтобы решить с ними последние неоконченные дела. Граф Томов с Иваном Протасовым вместе поспешили во дворец. Конечно, для вручения подарка было не совсем подходящее время, была нужна другая обстановка, но Томов не мог упустить последнего шанса. Всю дорогу Иван щупал на голове парик, к которому еще не успел привыкнуть, и во дворце, глядя в зеркала, понял, что к парику больше подходит спокойное, достойное дворянина выражение лица, чем физиономия, вечно чем-то озабоченного ремесленника. И он впервые в жизни постарался придать своей осанке как можно более гордый и независимый вид. При этом, всем видом надо было выражать и скорбь. Не прошло и получаса, как он, поглядывая на себя в зеркала, с удовлетворением отмечал, что все это у него выходит безо всякого к себе принуждения. Томову за это время все же удалось добиться минуты аудиенции: ссылка на прежнюю договоренность с его величеством спасла положение.

– Мушкет – не лекарства, я это понимаю, но данный подарок может вернуть государю если не здоровье, то утешение, а с ним, быть может, и бодрость духа! – объяснял Томов лекарям. И графу, хозяину целой империи литейного завода с химическими лабораториями, в конце концов, уступили.

Его и молодого дворянина Протасова впустили в заполненную грустью, печалью, отчаянием и духом лекарств опочивальню. Лейб-медик Блюментрост по-дружески приветствовал Томова, теперь уверяя, что государь даже справлялся о нем. «Еще бы! – думал граф. – Бывали времена, когда царь Петр доверял мне самые глубокие тайны!..» Но говорить об этом вслух, что прежде могло вызвать уважение и зависть, теперь было слишком рискованно.

К удивлению Томова, здесь находился посетитель, увидеть которого он ожидал менее всего, но теперь понял, что многого безрассудно не учел.

– Это капитан флота господин Эполетов, – шепнул Блюментрост. – Вам, господин граф, придется чуть-чуть подождать!

Не без усилий и даже с трудом Петр разговаривал с этим человеком, которого Томов прежде видел всего несколько раз. Под его началом служил незаконнорожденный сын Петра, лейтенант Иван Рюриков, и об этом родстве с монархом сам Рюриков мог даже не подозревать, хотя Петр, в сопровождении графа Томова, несколько раз посещал корабли, на которых проходила служба его незаконнорожденного отпрыска. Оказывается, без него, графа Томова и без графа Осетрова, которые прежде были поверенными в любовных делах Петра и служили почтальонами для его связи с матерью сына Ивана в Белеве городе, император, как было видно, до сих пор в тайне сносился и с другими близкими людьми, о которых он Томову никогда не упоминал. И такие встречи между ними могли, вероятно, происходить даже чаще, чем Томов предполагал. Теперь граф явственно почувствовал, что, как ни был он близок ко двору, но так до конца и не распознал всех подноготных хитростей и предусмотрительности Петра. Томов невольно прислушался. Уже не в первый раз до него долетели слова «за тридцать три версты от берега»… «в пещере духов»… «серый золотой песок»…

Петр становился все более загадочным, словно перекладывал груз неосуществленных дел на плечи невидимых духов, чтобы под их защитой исполнители его грандиозных замыслов оставались на этом свете неуязвимыми. Теперь этим исполнителям, каждому из них, он ставил последнюю главную задачу и одаривал своим последним благословением.

Судя по тому, как таинственно велся разговор императора с Эполетовым, Томов почувствовал, что еще многие игры в жизни государства будут продолжены и по уходе эпохи Петра Великого. Достанется ли хоть одна новая роль и ему, Иннокентию Гавриловичу Томову?.. – пребывал в печальных раздумьях граф.

Капитан Эполетов, растроганный до слез, стоял у постели согнувшись, вытирая с лица и слезы, и пот надушенным платком. Одет он был с иголочки, в светлый мундир, в новые лакированные сапоги. Только распространяемый от него аромат духов в эти печальные и торжественные минуты насмешливо вступал в спор о приоритетах в жизни и смерти с лекарскими мензурками, мазями, пилюлями и острым запахом лечебных трав.

Полжизни мог бы отдать Эполетову граф, чтобы узнать, какие именно распоряжения отдавал ему император. Открыл ли и ему Петр великую тайну о существовании незаконнорожденного сына, Ивана Рюрикова? Или речь шла о всего-то «Терра Инкогнито» – земли далекой и неизведанной, о которой и в предсмертный час так пекся государь. Почему?!.. Может, Эполетов получил инструкции, как распорядиться несметными богатствами, добытыми при нем в великой экспедиции Ивана Беринга на Камчатку и за Тихий океан?! Если так, то с кем-то ведь должен будет разделить Эполетов груз великих секретных поручений?! «Надо сделать так, чтобы это был я!..» – сказал себе граф. Ревность уколола его в самое сердце. Он уже забыл, что только что с очень большим трудом добился права стать одним из избранных, кого император согласился хотя бы увидеть и выслушать напоследок. А теперь он готов был вытребовать тайну из уст самого императора. «Что поделать! – успокаивал свою совесть Томов. – Дворцовая жизнь воспитывает в каждом завистника, ревниво и неистово переживающего подчеркнутое внимание своего сюзерена к кому-либо другому, а не к нему!»