Читать книгу Ида - Группа авторов - Страница 7

Город Мегловск, 1893

Зима ползла по земле, медленно вытягивая свои ледяные лапы.

Снег не падал – он стекал с крыш, как густая замёрзшая слюна.

Иногда хлопья падали с веток – медленно, лениво, бесшумно, словно чьи-то давно застывшие воспоминания сползали на землю.

Вечер растекался по саду, как чернильное пятно. Холод – рваными, ледяными лоскутами – вплетал тишину в каждый куст.

Дом, в котором жила Любава Беловская, дремал. Толстые стены выдыхали холод; стёкла были матовыми, как глаза слепого; балки постанывали – так, что временами казалось, будто дом рассказывает свои старческие, бесконечные сны. Снег был не белым – а серым, пепельным, будто пропитался пылью времени.

Любава смотрела на эту серость и чувствовала, как в груди разрастается странное чувство: смесь тревоги и мучительного предвкушения.

На столе лежало письмо. Плотный лист бумаги, чуть пожелтевший, с сургучом цвета засохшей крови. И было ещё что-то… Едва уловимый, сладковатый аромат пчелиного воска – будто письмо держали над свечой слишком долго.

 Любава знала: письмо не приглашает, а зовёт. В город Мегловск – тот самый, что описывали в толстых журналах.

Город, где улицы, запутанные, как паутина, шумят днём и шепчут ночью. Дома, высокие и холодные, тянутся ввысь, как скелеты. На площади пахнет горячими каштанами и сладкой ватой, но под этим медовым слоем притаились тьма, стужа и гниль.

Девушка вздрогнула от этой мысли и с тревогой посмотрела на спящую мать.

Её дыхание – тяжёлое, размеренное…

Мать болела уже давно – и, казалось, болезнь делала её слабее, прозрачнее с каждым днём.

Снаружи что-то щёлкнуло.

Калитка. Скрип – лёгкий, тонкий, будто чужая рука коснулась ржавого железа. Девушка дёрнулась, сердце остановилось на миг. Но никто не вошёл. Она видела только, как ветер, будто единственный хозяин этого сада, пробегает между яблонями, трогает ветви, пробует снег на прочность.

Сад был её детством. Её шаги жили в земле, её голос – в листве. Но сегодня в саду что-то изменилось. Любаве показалось: сад глядит на неё как на чужую. И это чувство – странное, липкое – заставило её отступить от окна.

Издали донёсся звук – глухой, мерный: колёса.

Кто-то проезжал мимо усадьбы, не желая останавливаться.

Затем – глухой треск – оглобля рухнула на лёд. Звук разрезал зимнюю тишину и на мгновение повис в воздухе, холодный и голодный, будто всматриваясь в пустоту в поисках слушателя. В этом звуке было что-то окончательное, как удар земли по крышке гроба.

Любава поняла: этот звук – прощание.

Её детство уходит таким же скрипом.

Она вернулась в комнату. Пальцы легли на письмо, и в тот же миг – будто вспышка – холод прошёл по спине. Письмо было тяжёлым, будто в него вложили чью-то судьбу, а не приглашение.

«Ольга Андреевна Куницына желает видеть вас в Мегловске…»

Имя баронессы звучало для Любавы, как шёпот забытого ветра в пустом замке – холодное, зыбкое, почти нереальное. Она казалась призраком, скользящим по залам в старинных платьях, пропитанных запахом старой парчи, сгоревших свечей и увядающих роз. Любава слышала о ней только то, что в свете Ольга Андреевна появляется редко, но… когда появляется – люди говорят о ней долго.

Вечером мать позвала её. Комната была похожа на медленно угасающий костёр: запахи лекарств, розового масла и старости смешивались с темнотой.

– Ты уедешь, – сказала мать. Не спросила; просто произнесла, как приговор.

– Да, мама.

– Правильно. Здесь тебе больше нечего ждать. Здесь всё кончилось.

Девушка почувствовала, как слова ударили её в самое сердце. Мать подняла глаза – тусклые, уставшие, но не слабые.

– И главное – не возвращайся.

– Я буду писать…

Мать замолчала, будто слушает что-то, что слышит только она.

– Не буди меня утром, – попросила она. – Считай, сейчас мы попрощались.

Ночью Любава не пыталась уснуть.

Ветер бил в ставни, как чужое сердце – равномерно, настойчиво, невыносимо живо.

Дом отвечал редкими вздохами, треском, скрипом.

Утром снег стал мягким, словно подтаял не от тепла, а от времени, от старости. Набухшее небо висело низко, давя лошадям на спины, деревьям на плечи.

Любава собрала вещи – мало, слишком мало, чтобы называться багажом, но достаточно, чтобы называться бегством.

Письмо, книги, несколько платьев, серебряный крест – то, что нельзя оставить.

Дом выдохнул холодом ей в спину, когда она подошла к двери.

Деревянные доски под ладонью были ледяными.

За дверью стояла зима – бесцветная, тягучая, та, что приходит только в годы, когда мир устаёт слишком сильно.

Девушка закрыла за собой дверь – дом будто сжался.

Казалось, он дышит ей вслед – болезненно, грустно, тяжело.

Земля под ботинками пружинила, скрипела.

Снег лежал на дороге плотными серыми кляксами.

Любава оглянулась.

Печаль застыла серым комком в горле – безвкусным, тягучим.

Дымно-молочная мгла тянулась между стволами яблонь, цепляясь за ветви, как забытый на ветру бинт.

Возница стоял у дороги, закутанный в такой старый тулуп, будто он достался ему по наследству.

Лошадь дремала, опустив голову, из её ноздрей валил пар – густой, тёплый.

В санях лежала шаль, – серо-зелёная, истлевшая по краям, с едва заметным запахом влажной шерсти. Такая, какой укрывают людей в больницах, когда они уже наполовину не здесь.

– Далеко, барышня? – спросил возница, не поднимая глаз.

– В Мегловск.

Он лишь едва заметно поморщился, как человек, который давно знает плохие новости, и принимает их, потому что больше ничего не осталось.

– Там нынче неспокойно, – пробормотал извозчик глухо.

Любава не стала спрашивать почему. Села в сани.

Снег под полозьями застонал.

Ветер ударил в лицо – ледяной, терпкий. Вкус железа – на языке.

Лошадь тихо фыркнула. Сани тронулись.

Дом – каменный истукан, замерший на вздохе, – казалось, смотрит девушке вслед.

Дорога вдаль тянулась белой лентой, уходящей в чужие судьбы.

Они ехали долго. Поля по обе стороны дороги казались бескрайними плато из мёртвых простыней. Никакого движения – только редкие птицы, тёмные, отчаянные, будто вырвавшиеся из сна. Лошадь шла мерно; стук копыт был единственным звуком, который уверенно доказывал, что мир не умер окончательно.

Любава всматривалась в горизонт, и ей казалось, что каждый холм – это кто-то огромный, скрючившийся, сгорбившийся от вековой усталости, прислушивающийся к их приближению.

Иногда снег казался ей телами – уложенными в аккуратные ряды невидимыми пальцами. Слишком ровными. Слишком тихими.

Временами Любаве казалось, что кто-то касается её плеча – легко, почти дружелюбно. Она оборачивалась – никого. Только редкие вороны, чёрные, как дыры в ткани дня, клевали воздух.

– Видал я одну барышню, похожую на вас, – вдруг сказал возница. – Тоже ехала в Мегловск. Тихая такая. Красивая. Глаза большие. Сидела молча, будто на похоронах собственных мечтаний.

Любава зябко передёрнула плечами.

– И что с ней?

– Говорят… – он затянулся трубкой, выпустил дым, и дым потянулся за санями длинной слепой змеёй. – Говорят, в реке нашли. Только без лица.

Он сказал это так ровно, будто рассказывал о вчерашнем снеге.

Любава медленно повернула к нему голову.

– Что значит – без…?

– То и значит, барышня. – Он пожал плечами. – Вода с неё лицо сняла.

Он говорил без зловещих интонаций – просто факт. Просто ещё одна история, которую дорога выдыхает путникам, чтоб не скучали.

К вечеру они добрались до трактира – скособоченный дом с покатой крышей, облезлой вывеской и ковшом дыма, который вырывался из трубы. Воздух здесь пах хлебом, потом и давней тоской, разъедающей стены, как оспины.

Внутри было людно. Посетители – люди с красными лицами, тяжёлыми плечами – смотрели на Любаву так, будто она принесла с собой сквозняк. Никто не улыбался. Сидели молча, и их молчание было не покоем – напротив, густым напряжением, как перед дракой.

Когда Любава села за стол, все взгляды сосредоточились на ней – долгие, мокрые, внимательные.

Хозяйка – женщина широкая, тяжёлая, словно вырубленная топором, – принесла девушке глиняную миску супа.

– К баронессе, значит? Что ж. Доехали бы.

– Вы её знаете? – спросила Любава.

Женщина рассмеялась – коротко, сухо.

– Её знают все. Она как колокол над городом – видна отовсюду. Глядите ей в глаза поменьше, целее будете.

Ночь спустилась быстро – как занавес, который кто-то роняет на сцену, не дав актёрам договорить.

Снег потемнел, стал грязно-серым.

Деревья по бокам дороги сомкнули ветви, превращая путь в узкий коридор. Казалось, они не давали небу упасть – но и не позволяли выйти назад.

Воздух скрипел холодом.

Любава задремала, и в полусне видела: город, стоя́щий на воде, а под водой – зеркала, в каждом – отражение неба без солнца.

Она проснулась от внезапной остановки. Лошадь дёрнула головой, нервно фыркнула.

– Что случилось? – спросила Любава.

Возница не повернулся, лишь буркнул:

– Вы слышите?

Девушка прислушалась.

Ветер. Да. Но что-то ещё.

Мягкие шаги вдоль дороги.

Тихие.

Настойчивые.

Фигура в темноте – неясная, будто вырезанная из ночного воздуха – шла рядом, не приближаясь и не отставая. Просто следовала.

– Кто это?.. – прошептала Любава.

– Не оборачивайтесь, барышня. Она идёт за всеми, кто едет в Мегловск. Только те, кто смотрит ей в глаза… – извозчик выдохнул. – Ну, их больше никто не видел.

Он щёлкнул вожжами – лошадь рванула, сани дёрнулись.

Фигура осталась. Или растворилась в воздухе.

Иногда лучше не знать, не видеть.

Любава заметила: следы от колёс исчезают слишком быстро. Снег не запоминал их путь.

Лес по краям дороги менялся незаметно, но настойчиво – деревья становились старше, кора темнее, ветви ниже.

Иногда казалось, что они едут по кругу, хотя возница клялся, что дорога прямая.

К утру Мегловск поднялся перед ними, как зверь из логова.

Небо стало блёкло-жёлтым, как старый пергамент, впереди появилась тёмная гряда домов.

Окна смотрели тускло, без света, но со вниманием.

Снег исчез. Земля стала влажной, чёрной, неприятной, как раскопанный могильный холм.

Из переулков тянуло дымом, углём и чем-то сладким, похожим на истлевшие яблоки.

– Приехали, – сказал возница.

Любава вышла.

Земля под ногами показалась живой.

Каждая лужа будто моргала отражённым светом фонарей.

Сани уехали, оставив девушку посреди незнакомых улиц.

Город молчал. Тишина касалась висков, проникала под воротник.

Пошёл снег – мелкий, острый, будто пепел сожжённой книги.

Город смотрел на девушку.

Она смотрела на город.

Вдруг где-то далеко раздался протяжный удар колокола.

Один.

Будто кто-то огромный сделал вдох.

– Ну… здравствуй, – сказала Любава едва слышно.