Читать книгу Сын Земли - Группа авторов - Страница 6

III

Рано или поздно всегда меняется ветер: сегодня он с севера, но наступит час – и подует с юга. А где-то и вовсе встанет отдохнуть.

Люди знают это, но не озвучивают.

А зачем?

Вот он прыгает, радуется – счастливый.

Чем понимание временности поможет ему?

Расстроит, да и только.

Но мне кажется, это заблуждение.

Если не принимать во внимание «очевидное», оно перестаёт быть ожидаемым и естественным. И именно поэтому принесёт куда больше вреда.

Наивный ли я?

Брал ли я в расчёт, что Кирилл такой хороший – только временно?

Я знал с первой секунды, как увидел его струны: ему будет очень плохо. Возможно – больше, чем он сможет вынести.

Кто будет лежать, не защищаясь, когда его избивают?

И в то же время – отдаст всего себя тому, кому способен помочь?

Мы все говорим это слово – «читать». Читать людей.

Я не знаю, что со мной случилось. Но я знаю: со всеми ребятами здесь произошла нестерпимая боль, от которой общество не успело их спасти.

Читать людей – это не просто эмпатия.

Это инструмент выживания.

Он учитывает каждый незаметный сдвиг в мимике, каждый сбой в голосе, каждую паузу. В совокупности с тем, что мы знаем цену боли, мы умеем сопереживать.

Вот и получается, что мы «читаем» людей.

Большинству из нас это не даёт возможности обидеть другого – даже если он обижает нас.

Я же какой-то другой.

У меня это умножено в десятки, в сотни раз.

И даже визуализировано.

За прошедший месяц здесь я понял: я вижу струны только у тех, кого люблю.

Кому сопереживаю.

Сейчас я стою в ванной.

Кирилл уставился на меня, натягивая рукав на запястье.

Конечно.

Никто же не думает, что я пойму.

Разве я пойму, почему он царапал себя проволокой?

– Тёма… – рваным шёпотом начал Кирилл.

Я просто закрыл дверь и ушёл.

Я не стал ничего слушать. Всё равно это будет в стиле утешений.

Да и что я ему скажу?

Стою у окна и не понимаю, почему поступил именно так.

Не совершит ли он сейчас большего вреда?

Не сообщить ли дяде Лёше?

Я опять задумался.

Вот летит птица. Танцуют жёлтые листья.

А если бы их не было – зачем было бы ветру быть?

А Зевсу зачем было бы кидать молнии, если бы их никто не увидел?

Да что со мной?

Я повернулся спиной к окну и смотрел в коридор – на дверь ванной. Мне хотелось увидеть, как она открывается. Как Кирилл выходит.

Дурацкий ход стрелок на часах надо мной не давал успокоиться.

Я не знал, что делать.

Не выдержав, я направился к ванной.

Мысль была простой:

увижу плохое – закричу, и все сбегутся.

Не увижу – ударю его сам.

Почему-то я чувствовал, как сердце громко бьётся, как воздух наполняет лёгкие и мысли – такие острые, что царапают голову.

Какое у меня есть право не идти?

– Опять проспал, – в коридоре стоял воспитатель дядя Лёша. – Когда-нибудь я привыкну и буду сам тебя будить.

Голос у него был сонный, но довольно громкий.

Он подошёл – ещё весь лохматый, но всё такой же добрый и настоящий.

– Пошли, какао сделаю, – он взял меня за плечи.

– Давайте Кирилла позовём? – я почти выкрикнул это, срываясь на писк.

Дверь ванной открылась, и из неё вышел братик.

Я сразу подлетел к нему и запрыгнул на ручки.

– Я тебя укушу, – прошептал я ему. – Не бросай меня, пожалуйста.

– Совсем дурак? – он слегка больно ткнул меня в бок. – Я бы и не подумал.

– На тебя тоже сварить? – спросил дядя Лёша, даже не удивившись тому, что я у Кирилла на руках.

– Давай, – Кирилл грустно посмотрел мне в глаза. Он хотел что-то сказать.

Но я просто чмокнул его в щёку и положил голову ему на плечо.

В братике что-то изменилось, словно появилась какая-то новая сила.

И это пугало: что могло измениться?

Воспитатель сделал нам какао и яичницу, а потом пошёл спать.

Ну, он называл это «проснусь, как все». Сейчас было утро субботы, и понятно, что кроме меня и Кирилла никто не проснулся.

– Знаешь, – сказал братик, – я хочу кое-куда съездить. Возможно, надолго.

Его взгляд был таким, что стало ясно: сейчас он будет объяснять.

– Я хочу уехать и посмотреть разные места.

Кирилл повернул мою опустившуюся голову за подбородок к себе.

– Я тебя не бросаю. Я просто хочу нового.

– Ага… – я снова опустил голову. – Я уеду, но тебя не бросаю…

Слёзы уже текли по щекам.

– Хочешь со мной? – в его голосе была тревога.

Я посмотрел в его глаза. Там было переживание. Не за себя – за меня.

– Да, – быстро ответил я и закивал.

– Хорошо. Но никому не говори, – он сжал мою руку. – Обещаешь?

– Обещаю! – с нескрываемой радостью сказал я

и, встав со стула, неловко обнял сидящего братика.

– Кх-э… – закряхтел Кирилл, притворяясь. – Ну не задуши!

Уже через час мы выходили из трамвая у станции «Центральный вокзал».

Мне это казалось естественным – следовать за братиком.

В любом случае, это лучше, чем если бы он просто убежал один.

– Короче, запрыгнешь на ручки, – Кирилл присел на корточки, будто поправляя мне шапку, и тихо добавил: – когда турникеты будут. Хорошо?

– Хорошо! – сказал я игриво.

Так я и сделал. Но, вот только я испугался. Не знаю, чего, возможно, толпы людей, или шумных железных звуков поездов. Или резкого сигнала локомотива.

– Билеты где? – сзади спросил мужской голос.

– Они у родителей! А у нас мелкий убежал, вот и я за ним. – он перехватил меня. – пустите пожалуйста, там же поезд уходит!

Видимо, мои слёзы ему помогли. Ведь мой голос еще не сломался как у братика, поэтому был писклявым. И мне самому не нравился звук, когда я плачу. Даже в голове было горячо, и она начинала болеть.

Проходя справа у турникетов, мимо охранника я заметил его лицо. Он не был безразличным, или плохим. Он поверил, и действовал так как велит ему сердце.

Кирилл остановился у табло, на котором бегали названия городов и время.

– Вообще круто! – сказал он. – На море бывал когда-нибудь?

Я посмотрел на него, пытаясь понять: он правда думает, что я был где-то и помню это – или просто шутит.

– Да блин… – ему хватило секунды. – Всё, извини. Поехали на море.

Мы зашли в серый поезд с красными полосками. Он был гигантский. Я посмотрел на свою руку и попытался представить, сколько нужно моих ладошек в высоту, чтобы измерить его.

Кирилл прошёл внутрь, мимо женщины в форме, повернул направо – в длиннющий коридор. Вокруг были голоса, плач, топот – всё сразу.

Он дёрнул ручку слева, дверь откатилась. Как только мы зашли, он поставил меня на ноги, закрыл дверь и начал осматриваться.

Здесь было очень чисто. Аккуратно заправленная постель, подушка. На столике – красивая кружка, стоящая на каком-то, видимо, модном журнале.

«Провожающие, просьба выйти из вагона. Скорый поезд… отправляется».

Голос был громкий, но будто приглушённый.

И тут на меня накатил настоящий страх.

Я понял главное: это уже не игра.

Мы правда убежали.

Я знал, что значит «скорый», хоть и не понимал – откуда.

Кирилл стоял лицом к двери, подняв голову. Я проследил за его взглядом и понял: он смотрит на полку над дверью.

– Мы будем прятаться, да? – я уже представлял, как свалюсь оттуда ночью. Или захочу писать. – Братик?

Я дёрнул его за рукав.

Он повернулся. Нижняя губа поджата. Глаза бегали по купе: под кровать, вверх, по стенам.

Вот чего я точно не ожидал – так это того, что поезд дёрнется, и я полечу в стенку.

Стук набирал обороты.

Я не плакал.

Просто смотрел на Кирилла.

И мне вдруг стало смешно.

Никто из нас не имел ни малейшего понятия —

как прятаться

и где.

За дверью стих весь шум. Лишь редкие шаги заставляли Кирилла выпрямляться и уставляться на дверь.

А мне захотелось пить. Не сильно – просто в горле было сухо.

Я смотрел на него: струны двигались, как фигурки на шахматной доске.

На столике стояла бутылка с водой. Я встал и, подойдя, протянул руку.

– Ты совсем? – Кирилл посмотрел строго. – Воришкой стать решил?

– Че-е-го? – я даже не понял сразу. – Я просто пить хочу!

– Потерпи. Сейчас отъедем подальше – и сходим, попьёшь.

Он похлопал по кровати рядом с собой:

– Давай сюда.

Вот даже если ты умеешь думать и задавать вопросы, но привык отдавать это другому – получается странная история. Ты просто довольствуешься тем, что мог бы понять сам. И просишь объяснений.

– И чего это я воришкой стал? – насупился я.

– Так чужое же, – он кивнул на стол.

– Чего чужое? Вода? – моему возмущению не было предела. – А воздух мы тут не крадём случайно?

– Чего завёлся? – он слегка встряхнул меня за плечо. – Вода в бутылке. Она продаётся. Кто-то её купил – значит, она чья-то.

Так мы и просидели следующие минут тридцать.

Поезд монотонно стучал колёсами. За окном пустые поля сменялись кустами и деревьями. Я всё дёргал Кирилла – хотел пить. И чем больше думал об этом, тем сильнее накатывала жажда.

– Давай сюда, – он похлопал себя по коленям. – Залазь.

– Только без слёз, ладно? – попросил он, ещё не вставая.

Дверь в купе открылась.

На пороге стояла высокая взрослая женщина в форме проводника.

– У-у-у… – пролепетал я, отвернулся и, уткнувшись в шею братика… улыбнулся.

Кирилл прижал меня крепче. Молчал.

Впрочем, и женщина почему-то тоже молчала.

Я услышал, как дверь закрылась, и обернулся. Она сняла шапку, повесила на крючок и села напротив.

Меня беспокоило то, что она боится. Не так, как я боюсь собак или высоты – иначе.

Кирилл сидел так, будто мы играем в «замри».

– Ну? – её взгляд был тревожный. – Чего уставился-то?

Это было ему.

Я почувствовал, как он чуть дрогнул.

– Тётенька, а можно у вас попить? – спросил я.

И странное дело: лицо женщины смягчилось. Стало совсем добрым, хоть тревога и не ушла.

– Можно. Держи.

Она протянула ту самую бутылку.

– Тебе сколько лет?

– Десять. А братику – четырнадцать.

Я взял бутылку и не смог открыть.

– Откроешь? – я ткнул ею Кириллу в грудь.

Кирилл молча открыл мне бутылку – под шипучий звук газов.

Я чувствовал себя маленьким увядающим цветком из мультика, который, получив воду, сразу набрался сил и готов махать листочками.

– Вы как сюда попали? – она смотрела на нас устало.

– Просто зашли, – сказал я.

– Замечательно! – продолжила женщина. – Они просто зашли, а меня просто уволят.

– За что? – наконец подал голос Кирилл.

– О, – она оживилась. – Я уж подумала, ты немой!

Я смотрел в её глаза. Она не врала. Беспокойство в ней действительно было – но теперь без жалости. Вместо неё росла злость.

– За то, что не уследила, – бросила она.

– Так вы тут ни при чём, – сказал я. – Это же мы всё сделали.

– Ладно, – она повернулась к Кириллу. – Зачем вы сюда залезли?

– Хотим на море, – братик опустил голову. – Мы там никогда не были.

– Зимой? На море? – интонация сказала больше слов. – Ты ещё и малыша с собой утянул. А о родителях подумал?

Кирилл дёрнулся.

Я посмотрел на него – он плакал. Тихо. Словно это его суперсила – просто слёзы.

– Нет у нас родителей, – обиженно сказал я. – Никто не будет переживать.

Но внутри защемило.

Я знал: и дядя Миша, и дядя Лёша не найдут себе места.

А если с нами что-то случится…

Что-то случится.

Я увидел, как увольняют наших воспитателей.

Как мы – те, кто привёл дядю Лёшу, – его подводим.

– Дядю Лёшу уволят… – я дёрнул братика за рукав. – Мы же…

Кирилл просто обнял меня. И заплакал в голос.

Я снова залез на него и обнял тоже.

В голове стояло лицо дяди Лёши – того, кто нас любит.

Мысли укачивались.

Это Кирилл начал медленно двигаться вперёд-назад.

И что теперь будет?

– Ладно. Остановка через семь часов, – раздался голос женщины. – До неё решите, как будете действовать.

Она вышла из купе.

Я повернул голову к двери и увидел стоящего человека – с поджатой губой и тревожным взглядом.

Как только наши глаза встретились, она задвинула дверь.

Щелчок.

Мы заперты.

Братик продолжал укачивать меня, и сонливость накатывала всё сильнее.

– Хватит! – я шлёпнул его ладошкой по груди. – Я сейчас усну!

Кирилл улыбнулся и отпустил меня.

Я сел и задумался.

Что теперь делать?

У меня не было телефона – я маленький.

А у Кирилла был.

– Может, позвонить воспитателям? – держась за его коленку, спросил я.

– Совсем дурной? – сказал он, но голос его не верил сам себе. – Нас накажут.

– Семь часов ехать… – я опустил голову. – Надо сказать. Тогда нас могут встретить.

– Прости меня, – он посмотрел мне в глаза. – Ладно?

– За что? Было же весело!

Я надеялся, что он уже решил позвонить.

– Я не могу вернуться сейчас, – он отвернулся к окну. – Понимаешь…

Он начал рассказывать.

Про деревню у моря.

Про маму.

Я слушал.

И внутри, охваченный дрожью от масштаба беды, падал в бездну вариантов.

– Тётю уволят… – начал я. – Воспитателей тоже.

– Да не уволят никого… – сказал он, и голос снова не верил себе.

– Уволят, братик! – дрожь вырвалась в слова. – А Лёшка? Он будет плакать!

Я увидел, как он дёрнулся.

Он переживал за Рябинина.

И тогда я задал вопрос, которого не хотел.

– Если там мама… и она тебя ждёт… – он смотрел на меня с мольбой. – Почему?

Голос украла его боль.

– Почему… – я не знал, как продолжить. – Она же могла приехать?

Он ударил меня по щеке.

Я упал, ударившись о кровать напротив.

Резкая боль сменилась теплом.

Мир закружился, будто плот на неспокойном море.

В лёгких не было воздуха.

Темнота пульсировала, пытаясь вернуть реальность.

Но не смогла.

Я лежал.

Голова – на чьих-то коленях.

Сильно болела голова, но чья-то рука снова и снова проводила по ней.

В ушах звенело.

Стука колёс не было.

Меня не качало, как в движении.

Я улыбнулся внутри, подумав, что мне всё приснилось.

Но потом —

вот Кирилл размахнулся.

вот удар.

вот я лечу назад.

Больно.

Мне страшно открыть глаза и увидеть его.

Не хочу его видеть.

Вообще.

Мне приподняли голову.

Холод на затылке.

Глаза открылись сами.

Я всё ещё в купе.

И боль накрыла снова – так сильно, что снова стало темно.

Но лишь на секунду.

– Дядя Лёша… – я заплакал.

– Тш-ш-ш… – сверху раздался женский, спокойный голос. – Всё будет хорошо.

Кирилла я не слышал.

Вообще.

Я открыл глаза, всё ещё плача, и сквозь боль и свет не нашёл его.

– Где он? – то ли спросил, то ли прошептал я.

– Убежал… – она осеклась, будто не хотела продолжать. – Ты говорил, что родителей нет. Это правда?

– Да.

– А где вы живёте? Не на улице же?

В голосе появилась надежда – и сильная тревога.

– Центральный детский дом города А.

Я сказал это – и от обиды на Кирилла…

или на себя…

Я просто перестал сопротивляться.

И отключился.

Мне запомнился щелчок.

Пустота.

Тяжесть внутри исчезла.

Мысли – будто воздух.

А я шагнул в трясину,

и меня медленно затягивает.