Читать книгу Сын Земли - Группа авторов - Страница 7

Я проснулся в кровати.

В хорошей, мягкой, белой кровати.

Пахло резко и неприятно: йодом, марлей и чем-то ещё – таким острым, что обжигало нос.

Но в целом это было терпимо.

В окошке играли птички на ветках: перепрыгивали с одного дерева на другое и обратно.

Ветер был слабым – веточки почти не шатались.

Сквозь белую, деревянную раму всё выглядело как маленькая волшебная картина.

Справа от моей кровати стояла тумбочка.

На ней – сладости.

За ней – ещё одна кровать.

И ещё одна.

Только я лежал совсем один.

А соседние кровати были пусты.

Я пытался вспомнить, где я и как здесь оказался.

Но всё, что всплывало – это падение.

Точно.

Я упал.

Но… потому что он меня ударил.

Злость накатила, как слёзы.

Мне было безумно жалко Кирилла,

но я не мог ему простить.

Он обещал не бросать.

Быть рядом.

Я считал его защитником.

Я хотел приподняться,

но, опираясь на локти, заметил:

в руке – боль,

и в ней воткнута иголка,

от которой тянулась трубочка.

Я быстро выпрямил руку —

и боль прошла.

Я плюхнулся обратно на кровать,

когда боль ударила в голову.

Я сразу поднёс руку к месту, где болело,

и понял:

голова в марле.

Вот почему здесь так сильно пахнет.

В голове, несмотря на все переживания,

главным стали сладости на тумбочке.

Рука сама потянулась.

И остановилась.

Я вспомнил слова братика:

что это – воровство.

Что кто-то их купил.

И без спроса брать нельзя.

Я больше не знал, какие правила здесь действуют.

И кто за них отвечает.

Я отвёл руку назад

и заплакал.

Не знаю почему.

Просто стало настолько обидно.

Может – от того, что я его вспомнил.

Может – от того, что я не знаю, где я.

Я просто плакал в голос.

Плевать. Пусть слышат.

ГДЕ Я?

В голове снова стало больно, и я старался плакать как можно громче.

Я не мог сейчас говорить – это было понятно.

Но плакать громче я точно мог.

Время тянулось медленно.

Бесконечных пять минут.

Или, может, десять.

Я не знал.

Я уставился на рисунок на стене – цветочек с мордашкой. Очень доброй мордашкой.

Почему-то это успокаивало. Словно с ним можно поговорить.

Я всё ещё немного дрожал и смотрел на трубочку, по которой что-то текло в мою руку.

На ней было написано: «глюкоза».

Слово ничего не объясняло.

Но стало легче.

Я снова подумал о братике. Мне стало страшно: где он? Как он? Куда он побежал?

Раздались шаги.

Справа, в стене, была дверь в коридор. По нему проходил взрослый мужчина в белом халате – как у тёти Любы.

– Эй! Простите! – я замахал правой рукой. – Пожалуйста!

Он не услышал. Или задумался.

Он прошёл мимо.

И стало тихо.

Слишком.

Я лежал и смотрел по сторонам.

То на потолок.

То на дверь в коридор.

То на окно.

Казалось, время нисколько не жалело меня и текло нарочно медленно: полоска тени на потолке так и не сдвинулась, а внутри будто пролетели годы.

Мне всё это до того надоело, что я справился со стыдом.

И начал орать.

Громко.

Противно.

Долго.

В горле быстро заболело, но я был настроен серьёзно – отработать лучше, чем пожарная сирена.

Когда в палату забежала молодая женщина в розовой форме, я даже не сразу смог перестать кричать. Она подбежала ко мне, испуганно посмотрела в глаза.

Подняла меня за плечи —

и только тогда я замолчал.

От неё пахло ванилью и йодом.

Кажется, это был местный запах.

– Ты чего? Всё хорошо? – она смотрела мне прямо в глаза. – А?

– Где я? – спросил я и, уцепившись за трубочку в руке, тут же добавил: – И зачем мне это?

– Ты в детском реабилитационном центре, – она мягко убрала мою руку с трубки. – А это скоро уберём, не переживай.

– А где братик? – я не унимался.

– Я не знаю, малыш, – она смотрела по-доброму. – Подожди воспитателя, он скоро будет.

– Дядя Лёша?! – я одновременно удивился и обрадовался.

– Нет, – она странно посмотрела на меня. – Скорее всего, Анна Станиславовна.

Я ничего не понимал.

Какая ещё Анна?

И почему не дядя Лёша?

– Так… а… – мысли метались, я не мог поймать нужный вопрос. – Когда я к дяде Лёше?

– Солнышко, – она погладила мою руку. – Ты пока останешься здесь. Потом будет перевод в детский дом, но уже местный.

Её глаза дрогнули – будто готовы были плакать вместо моих.

– Ты просто очень далеко от прошлого места.

Вот тогда я понял: я правда заболел.

В ушах застучало, словно тысяча людей одновременно подпрыгивали и падали.

В голове – дядя Лёша, Рябинин, мысли о том, что мою комнату отдадут кому-то другому.

И всё.

Я просто взвыл.

Это было несправедливо.

Я не выбирал этот путь.

Руки дрожали, в глазах немного темнело. Что-то неуклонно подступало к горлу – так, что я понял: сейчас вырвет. Я наклонился вбок, и меня стошнило.

– Господи, Карин! – в палату буквально вбежала женщина. – Держи!

Она протянула какой-то жёлтый контейнер.

В горле словно застрял ёжик – противно и больно.

И ещё ужасно хотелось пить.

Но я даже нормально дышать не мог.

Новая женщина села рядом и, обхватив меня со спины, начала гладить по голове. Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем дыхание наконец выровнялось.

В палату зашли двое крепких мужчин и привезли мальчика. По росту он был старше меня. Он спал, когда они переложили его на кровать. Медсестра – видимо, Карина – подбежала к нему. Взяла скомканное одеяло в ногах, и оно, показавшись на мгновение парусом, аккуратно легло на мальчика. Она поправила его по бокам и с лёгким скользящим скрипом подняла бортики кровати.

– Стало легче? – раздался голос за спиной.

Я дёрнулся, забыв, что она всё это время сидела рядом. Обернуться не получилось, и я просто поднял голову, встретившись с её взглядом.

– Не стало, – ответил я, заикаясь. – Отдайте меня обратно.

– Куда обратно? – её голос был тёплым, бархатным.

– В мой детский дом, – слёзы снова подкатили. – Я этого не вынесу. Верните меня к братикам.

Мне хотелось создать ощущение фатальности – будто меня нельзя оттуда забирать. Я же маленький. Может, это их убедит.

– Солнышко, конечно вернём, – сказала она так уверенно, что слёзы во мне вдруг резко закончились. – Правда-правда.

Я тут же поднял на неё глаза.

И посмотрел на Карину с нескрываемой злостью. Хотелось укусить её, показать язык и скорчить самую противную мордашку.

– Ань, ты сама их портишь, – буркнула медсестра. – Поощряешь побеги.

– Какие побеги?! – возмутился я. – Я никуда не сбегал!

– А как ты тогда в поезде оказался? – спросила тётя Аня.

– За старшим братиком пошёл, – моя рука снова сама потянулась к голове. – А он меня бросил.

– Ну конечно, – медсестра не унималась. – У них всегда все виноваты.

– Он тебя сам с собой тащил? – мягко спросила тётя Аня. – Или как вообще всё произошло?

Я рассказал всё как было. Даже про ванную. Про то, почему переживал за него. Я дал понять, что как бы ни злился… мне его не хватает.

Правда – сложная штука.

Меня не хватило сказать, что он меня ударил.

Почему?

Пусть извинится.

Пусть его вернут.

Пусть дадут по попе ремнём – и станет стыдно.

А в голове снова и снова прокручивался момент удара.

И то, как я совсем этого не ожидал.

Казалось, во мне бились две силы.

Одна говорила: это мой Кирилл. Тот самый, что был рядом, любил без условий и защищал. И крутила воспоминания его слёз, его боли. Ему тогда тоже было больно.

А вторая шептала: он обещал быть со мной. Не бросать. Защищать.

А в итоге – я здесь.

– Ладно, понятно – сказала воспитатель – Карин, давай отцепляй.

– Забираешь уже? – медсестра даже не смотрела на меня проходя мимо к капельнице.

– Да, ты же знаешь Антона Михайловича – руки воспитательницы сильнее меня прижали к себе – вообще не понимаю его.

– Ой, куда тебе его понимать – сказала Карина, и аккуратно вытащила из меня иголку. – вот так руку подержи минуту.

Она согнула мне её в локте.

– Ждите, я тогда пойду его вещи принесу – она бросила, уходя из палаты.

– Тётенька, а моему воспитателю можно позвонить? – я смотрел в её глаза и пытался передать мольбу уровня вселенной – пожалуйста!

– Можно, но давай вечером? – Она гладила меня по голове, продолжая прижимать к себе другой рукой – Найду его номер, хорошо?

– Да! Его зовут дядя Лёша – я сказал и сразу поспешил добавить. – и второго дядя Миша!

– Поняла, а группа какая? – тётя Аня спросила, улыбаясь – или мне так и искать дядю Мишу и Лёшу?

– Двенадцать-А! – хихикая ответил я.

Вскоре вернулась медсестра, отдала мои вещи воспитательнице и ушла. Самое странное – она явно знала, что я хороший мальчик, но вела себя так, будто я самый отпетый хулиган.

Тётя Аня помогла мне снять больничную белую одежду с дурацкими машинками. Потом стала подавать вещи по одной. Я удивился: мои вещи будто были чем-то слеплены – их явно постирали и погладили. От них пахло чистотой.

Пока воспитательница вышла в коридор заполнять какие-то бумажки, я остался у своей кровати.

Она была мятой.

Одеяло скомкано лежало сбоку.

Я сразу понял: так нельзя.

Я аккуратно расправил простыню, заправил одеяло, взбил подушку – как учил Кирилл.

Скоро кровать снова выглядела правильно.

Я обернулся – и увидел мальчика. Он высунул голову из-под одеяла и испуганно смотрел на меня.

Мне стало его жалко.

– Меня Тёма зовут, – я помахал ему рукой. – А тебя?

– Женя… – он весь сжался и подтянул одеяло к подбородку. – Ты тоже в школе отравился?

– Не, – я показал на марлю на голове. – Стукнулся.

– Упал? – в его глазах было настоящее сопереживание.

– Ну… почти… – почему-то я захихикал.

– Толкнули, да? – он даже не спросил. Просто сказал.

Я замялся – и как раз заметил тётю Аню, идущую к палате.

– Нет, я на поезде был, – зачем-то оправдываясь, сказал я.

Женя фыркнул – так, что стало ясно: он всё понял.

И сразу же нырнул под одеяло с головой, как только воспитательница вошла в комнату.

– Солнышко, придётся немного задержаться, – тётя Аня остановилась, глядя то на меня, то на мальчика под одеялом. – Ты уже друга нашёл, да?

– Нет! – я поспешил отрезать. – Мы просто поговорили.

– А долго ждать?

– Нужно, чтобы дядя Антон тебя посмотрел, – голос воспитательницы был спокойным, уверенным. Таким, которому хочется верить.

– А кто этот дядя… Антон? – мне и правда стало интересно.

– Доктор, – она нежно погладила меня по голове. – Он тебя лечил.

Мне сразу стало тепло. Я не знал этого дядю, но знал точно: он – лекарь. Он заботился обо мне. Почему-то этого было достаточно, чтобы я уже к нему хорошо относился.

Тётя Аня взяла меня за руку и повела к столику напротив кроватей.

– Давай пока поиграем в игру, – она достала из синей полупрозрачной папки листочки. – Я задаю вопрос, а ты отвечаешь «да» или «нет». Договорились?

– Давайте! – я обрадовался. Мне вдруг стало важно, что мы не просто сидим и ждём, а делаем что-то вместе.

Первые вопросы оказались сложными. Мне приходилось задумываться, вспоминать, проверять себя.

– Чувствовал ли ты ужас, когда это происходило?

– Немного… – я попытался поймать первые секунды в памяти. – Да.

– Чувствовал ли ты, что не можешь ничего изменить? – она смотрела внимательно, по-настоящему обеспокоенно. – Если тяжело – скажи, мы пропустим вопрос.

– Хорошо, – я кивнул. – Да. Я чувствовал… что ничего не могу сделать.

И это была правда.

– Чувствовал ли ты, что никто не может тебе помочь?

– Нет, – я ответил сразу.

И тут мысль больно кольнула: Кирилл же был рядом.

– Чувствовал ли ты отвращение, когда это происходило?

– Не знаю… – я честно задумался. – Наверное, нет.

– Был ли ты более раздражительным или слишком подвижным сразу после этого?

Я не понял. Подвижным и раздражительным – это как?

– Не знаю… – помедлил я. – Нет, наверное.

– Вспоминаешь ли ты неприятные ситуации, которые с тобой происходили?

– Да… – перед глазами тут же снова всплыл тот удар. Ярко. Чётко. Как мультик по телевизору.

– Часто? – она оживилась. – Больше одного раза?

Я кивнул.

Мы сидели так какое-то время. Она задавала вопросы, а я отвечал – словами, кивками, иногда просто паузами. Каждый раз тётя Аня что-то отмечала в листочках: нолики, единички, двоечки.

Я не знал, что они значат.

Но чувствовал: меня слушают всерьёз.

– Стараешься ли ты держаться на расстоянии от взрослых?

Мне запомнился этот вопрос. Не знаю почему. Просто я представил, что на него заставили бы ответить Кирилла или Вадика или Лёшку… Все бы сказали «да».

И почему-то, мне так хотелось ответить да, но я сказал «нет». Потому, что это честно.

– Стараешься ли ты не думать о чем-то неприятном в твоем прошлом?

– Чего? Это как?

– Делаешь ли ты для этого что-нибудь специально?

Я опустил голову. Да, я словно пытаюсь поскорее перевернуть страницу, когда вспоминаю это. Закивал.

– Стараешься ли ты избегать разговоров, которые напоминают тебе о чем-то неприятном в твоем прошлом?

Меня охватил страх, что она спросит про то, что случилось. Я посмотрел на неё. Но… она же добрая?

– Да… – вжавши голову в плечи, немного заёрзал на стуле.

Она же посмотрела на меня. И спросила:

– Стало ли тебе сложнее долго сидеть спокойно на одном месте?

– Ага – я улыбнулся, кажется, что отнекиваться было глупо.

– Изменились ли в последнее время твои представления о будущем?

– В каком смысле? – я правда не понял.

– Ну, не так, как раньше. – она посмотрела мне в глаза – например, раньше ты думал так, а после того случая – иначе.

– А… ну да! – мне было легко ответить, ведь она ничего не спрашивала про саму ситуацию. А значит, можно отвечать смело.

Сзади раздались шаги. Я обернулся и увидел взрослого дяденьку.

У него были бело-серая борода и такие же брови. Мне он сразу понравился – тем, как держал спину прямо и шагал уверенно, будто точно знал, куда идёт и зачем.

– Станиславовна, закончила? – он протянул руку.

– Да, вот, – она передала ему листочки.

Он смотрел на них, что-то бубнил себе под нос, иногда поднимая взгляд на меня. И каждый раз корчил такие смешные мордашки, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не засмеяться. Мне он понравился сразу.

– Тридцать баллов, однако, – сказал он наконец и вернул листочки. – Ну, боец, иди ко мне.

Дядя присел на корточки и поманил меня руками.

Я подошёл. Он немного меня пощекотал, всё время улыбаясь – по-настоящему, тепло, с задором. Потом аккуратно снял марлю с моей головы и повернул меня спиной. Поводил рукой по волосам, будто проверяя, всё ли на месте, и легко хлопнул по плечу.

– Здоровый. Можно забирать.

Он развернул меня обратно к себе.

– Держи! – сказал он и протянул леденец на палочке. Петушок был полупрозрачно-золотистый, как будто из мёда. – Пробовал такое?

– Не-а! – я смотрел на него с восторгом.

– Ну, вот и попробуешь.

Он отдал мне леденец, погладил по голове и поднялся.

– Ань, с этим, – он кивнул на её папку, – к Игорю обязательно, хорошо?

– Да, конечно, – ответила воспитательница.

Я сначала попытался понюхать петушка на палочке.

Запах был сладкий, но не как у мёда – просто очень вкусный, манящий, такой, что сразу хочется попробовать.

Правда, я не знал, что с ним вообще делают.

Как его едят?

Поэтому просто лизнул.

И в голове тут же взорвались сладкие фейерверки.

Вкус оказался насыщенным, карамельным, с лёгкой-лёгкой горчинкой, из-за которой хотелось ещё. Я засунул в рот всю его голову – как будто это соска, а я совсем маленький.

И тут…

сладкий сироп растёкся по всему рту, аж щёки свело от удовольствия.

Я даже не сразу заметил, что тётя Аня стоит рядом и улыбается, – понял это только когда открыл глаза.

– Нравится? – спросила воспитательница.

– Ага, – ответил я, переводя дыхание.

– Ну, пошли? – она протянула мне руку.

Я взял её.

Всё смотрел на петушка, удерживая его другой рукой.

И думал:

почему раньше я никогда не пробовал такую вкуснятину?

Мы вышли вместе с воспитательницей.

Саму дорогу я помню плохо – меня куда больше интересовал петушок. Поэтому в памяти осталось только обрывками: как она меня обула и одела, как мы вышли на холодную улицу, а сладость во рту всё равно согревала. Как мы зашли в другое здание, и она помогла снять куртку и ботинки.

– Тёма, пока можешь тут поиграть, – сказала она, показывая на зал, очень похожий на тот, что был у нас в детском доме. – А я пойду попробую дозвониться до твоих воспитателей, хорошо?

– Ага! – кинул я.

Но сказал это почти автоматически.

На самом деле я уже смотрел на ребят – они сидели за столом, играли в какие-то карточки и шумно смеялись. Мне хотелось к ним.

От петушка остался совсем маленький кусочек. Мягкий, почти растаявший. Я просто положил его на язык и, наслаждаясь последним сладким мгновением, пошёл к ребятам.