Читать книгу По ту сторону небес. Девочка по имени Ника… к - Группа авторов - Страница 10

Некоторым дар даётся как испытание.

А некоторым – как оружие.

И если внутренний компас сбит, можно не заметить, как вместо доброго дела в руках окажется чужая боль.

Такой была Баба Нюра. Мишкина бабушка по отцу.

Тьма по крови – как родимое пятно, что не смыть ни молитвой, ни временем.

Её никто не называл ведьмой вслух.

Только шептались за заборами:

– Нюра-то… с той стороны ходит…

– В ней от бабки Анисьи осталась сила… мрачная.

И правда, род у неё был особый.

Все женщины в роду – ведающие, но не те, что лечат и спасают.

А те, что ломают. Губят. Наводят. Молча, по ночам, через ветер и кости.

Передавалось это по женской линии.

Бабка Анисья, прабабка Мишки, была самой страшной в округе.

Люди обходили её дом стороной, особенно ночью.

Говорили, что не спала она по ночам. Впрягала в телегу лошадей, брала топоры и ехала в лес.

– Зачем ночью-то? – спрашивали односельчане друг друга. – Кто ж дрова в такую тьму рубит? Лес ведь тёмный, ничего не видно…

Но никто не осмеливался подойти или спросить в лицо. Лишь приподнимали угол занавески, крестились тайком, украдкой.

А утром – телега дров, наколотых до единой щепки.

Только кто колол – не видно.

Говорили:

– Это не её труды были, а черти помогали.

Такими слухами полнилась деревня.

Но за спиной шептались не просто так – знали, что у бабки Анисьи всё было не как у людей.

Кто-то видел в окнах избы странные образы, кто-то слышал голоса, будто не человеческие, а другие.

А Нюра всё это помнила.

Помнила тот самый вечер, когда бабка впервые позвала её «на дело».

Было ей тогда лет двенадцать.

Тихо сидели они вдвоём в полутёмной хате. В углу потрескивал огонь, на столе лежало сырое куриное яйцо…

– Смотри, – произнесла бабка.

Она взяла яйцо, подбросила в воздух – и убрала руки.

Яйцо не упало. Оно как будто висело, потом начало прыгать по столу само, словно его кто-то невидимый ловил и перебрасывал. Потом оно тихо вернулось в ладони Анисьи.

Нюра сглотнула слюну.

– Пойдём. Познакомлю тебя, – обронила бабка, – посмотрим, готова ли ты дар взять.

Они вышли в огород.

Луна была высокая, круглая.

Бабка начертила палкой круг:

– Встань. Из круга ни шагу. Ни под каким видом. Даже если страшно будет – стой. Уйдёшь – назад уже не вернёшься.

Нюра встала в круг.

Ноги ватные, зубы стучат.

Бабка начала шептать, шептать, как ветер в дымоходе.

Вдруг всё стихло.

Даже кузнечики – и те замолчали.

Ни шелеста, ни дыхания мира вокруг.

– Сейчас услышишь, – сказала Анисья. – Если хрюкать начнут – приняли. Своя. Если лаять – чужая ты. И не будет тебе ни силы, ни дороги.

И тут началось.

Нюру вдруг кто-то стал хватать за плечи. За руки.

Не видно – а тянет.

Воздух вокруг сгущался.

В ушах – визг, хрюканье, словно в свинарник попала.

Страх был такой, что сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Но она стояла.

Ноги в землю вросли.

Глаза закрыты, мысли как раскалённые иглы: бежать! Спастись!

Но голос бабки звучал в голове, как удар колокола: «Из круга не выйдешь. Ни шагу».

Когда всё затихло – она стояла ещё долго. Дрожа. Не веря, что всё кончилось.

– Приняли, – пробурчала бабка Анисья. – Твоя теперь сила. Только помни: за такой дар платят. Иногда – своей жизнью, а иногда – чужой.

Так родовое тёмное знание перешло к Нюре.

Но с ним не пришло продолжение.

Род прервался – не было у неё дочерей, чтобы передать дальше то, что жило в их женской линии веками.

Словно сама судьба решила остановить эту тень.

С тех пор Нюра стала другой.

Суровой, молчаливой.

И в ней всегда было что-то, от чего собаки лаяли, а дети замирали.

Жизнь решила иначе.

У Нюры не родилось ни одной девочки.

Только сыновья.

И будто свыше сказали: хватит. Этот род зла должен прекратиться.

Но Нюра не сдалась.

Когда в их дом вошла молодая невестка – мама Мишки – она сразу почувствовала: способности в ней есть.

Светлая.

И в этой светлой душе Нюра увидела угрозу. И надежду.

Шанс сохранить своё – если перекрестить чужое.

Она не ломала её в лоб – нет.

Действовала по-старому. Тихо, плотно.

Как паутина ложится на лицо.

То траву в чай подсыплет – «от усталости».

То зеркальце оставит под подушкой – «чтоб сны добрые снились».

Заботилась, словно по-доброму.

А на самом деле – путала.

Оморочкой вязать решила.

Словами обволакивала, как туманом, в котором теряешь путь и не знаешь, куда идти.

То шепчет: «Ты не бойся, дар у тебя сильный, я лишь направить хочу», то смотрит в глаза – долго, до мурашек, ищет трещинку в душе, чтобы туда капля за каплей – своё лить, тёмное.

Она не приказывала.

А вела – шаг за шагом, мягко, как будто изнутри.

Чтобы уже не понять, где твоя воля, а где чужая.

Но Мишкина мама не поддалась.

Улыбалась, благодарила, но не пила того чаю.

Не глядела в те зеркала.

Не верила.

И чем отстранённей она держалась, тем злее становился взгляд бабы Нюры.

Она отказалась.

Не пошла по той дороге.

Выбрала своё – простое, чистое, без хитростей и мрака.

И за это… поплатилась.

Так в жизни Мишки осталась лишь тоска.

Молчаливая, тяжёлая. Та, о которой не говорят. Но которая живёт рядом.

А теперь… часть этой истории знает ещё кто-то – я.

И, кажется, я тоже стала её частью.