Читать книгу По ту сторону небес. Девочка по имени Ника… к - Группа авторов - Страница 8

Жизнь дома стала невыносимой. Вроде всё шло своим чередом – школьный звонок, картошка с сосиской, чьи-то шаги за дверью… но что-то в этом порядке каждый день царапало изнутри. Молчание в комнатах было таким тяжёлым, что даже шаги отца пробирали до мурашек.

Пришло лето. И меня, девочку, потерянную и рано повзрослевшую, отправили в деревню.

К бабушке.

К Анне.

Она была мамой моего отца. Между ними давно висела странная тяжёлая тень. Я не знала, из чего она соткана – из обид, несказанных слов или чувства вины, – но чувствовала, как воздух между ними становился тугим, словно намотанным на нитку, которую вот-вот потянут.

Но со мной она была другой.

Она называла меня «Изюминка».

Так мягко, с теплотой, как будто в этом слове был не просто образ – а знание о чём-то моём, особенном.

Дом бабушки стоял на окраине деревни, впритык к лесу, где деревья шептали в сумерках древние слова. За изгородью – небольшой сад, где росли не просто цветы, а травы, которые она знала по именам. Мелисса, зверобой, душица, календула – в их запахах было больше силы, чем в аптечном шкафу.

Кусты смородины шептались с ветром, мята пряталась под яблоней, а в палисаднике весело росли крапива и подорожник – не сорняки, а стражи. Летом в воздухе стоял густой запах нагретой земли, полынного цвета и тихих травяных песен.

Дом был деревянный, со скрипучим полом и светлой верандой, где вечерами закипал самовар, а в окошке отражался закат. Рядом – речка, холодная и прозрачная, а за ней – поля, по которым ветер гулял, как вольный бог.

Бабушка работала бухгалтером в колхозе – строгая, собранная, точная.

Но после работы к ней шли люди. Не с бумагами, а с болью.

Кому отлить испуг, кому – заговорить грыжу, а кто-то просил вернуть утраченное, узнать судьбу, понять, почему сердце не на месте.

Она не обещала чудес – она просто знала. Видела. Чувствовала. И в её глазах не было осуждения, только спокойное понимание. Она умела слушать сердцем.

Целители того времени не ставили диагнозов – они просто помогали. Без шума, без рекламы, без «я».

Я наблюдала за ней – тихо, из тени. Мне было девять, и я уже прошла сквозь страхи, что опускаются к ребёнку раньше срока: прикосновение к грани жизни, потеря, одиночество. Я не знала, что ищу, но чувствовала – бабушка ведёт меня.

Не словами. Не взглядом.

Просто – знала.

Иногда она говорила мимоходом:

– Ты слышишь, как душица шуршит? Она тебе сегодня что-то шепчет.

И уходила по своим делам.

Я прислушивалась.

Сначала было пусто. А потом – что-то отзывалось.

Будто мир стал не внешним, а внутренним – и начал говорить.

Тогда я ещё не знала, что это и есть начало Пути.

Пути, на котором мир растений, сила предков и сама земля перестают быть легендой, становясь живым откровением.

И что бабушка Анна – первая, кто откроет мне двери.

Тихо.

Без спешки.

Как лето, которое не наступает внезапно, а подступает медленно – сначала шелестит в листве, потом касается плеча тёплым ветром, а потом ты вдруг понимаешь – оно уже здесь.

Так и началось моё лето у бабушки.

Было утро. Тёплый ветерок колыхал занавеску на веранде, и в доме пахло сушёной мятой и свежим хлебом. Бабушка уже сидела за столом, аккуратно раскладывая что-то в белой миске – маленькие травы, ниточки, кусочки воска. Я хотела войти, но остановилась у двери. Что-то внутри меня попросило тишины.

– Постой тихо… не мешай, – сказала она негромко, не оборачиваясь.

В её голосе не было ни строгости, ни мягкости – просто тишина, в которую нельзя было вмешиваться.

Я застыла у двери, затаив дыхание.

Я ещё не понимала, что именно делала бабушка, но не могла оторваться – будто душа моя узнавала что-то, чего разум пока не мог уловить.

В комнате, напротив неё, сидела женщина.

Глаза у неё были покрасневшими, руки дрожали.

Она не говорила – бабушка и так всё знала.

Она взяла в ладони ту самую миску, посмотрела внутрь, как в озеро, потом закрыла глаза и заговорила едва слышно – точно не для женщины, а для чего-то большего.

Я не понимала слов, но чувствовала, как что-то меняется в воздухе. Он становился гуще, как если бы в него вплелись чьи-то шёпоты. Бабушка взяла платок, накрыла голову женщины, потом прошлась по ней рукой, словно снимала невидимую пыль.

– С тяжёлым ходишь. Не твоё. «Надо отпустить», – сказала она наконец.

Женщина заплакала.

Негромко, прямо внутри, а потом встала и, не сказав ни слова, вышла, оставив на столе яблоко и тканевый мешочек с травами.

Бабушка не смотрела ей вслед.

Она повернулась ко мне, и в её взгляде не было ни вопроса, ни удивления – словно всегда знала, что я стою там.

– Это не игра, Изюминка, – сказала она. – Тут надо сердцем смотреть. И душу держать в чистоте. Тогда и ответы приходят.

Я кивнула, не понимая до конца, но зная – внутри меня что-то отозвалось. Как неведомая дверца, которую я даже не замечала, приоткрылась.

С этого утра я стала приходить чаще – не спрашивая, не мешая. Просто сидела рядом. Бабушка не прогоняла.

Она знала: я слышу.

И я знала – она ждёт, когда я научусь понимать.

Не торопила. Не подталкивала.

Была рядом – как тишина, как лес за околицей, как утренний туман, что приходит не для того, чтобы объяснить, а чтобы почувствовать.

Даже кот Васька это чувствовал.

В доме бабушки жил рыжий проказник – кот Васька. Он был куда больше, чем обычный кот – настоящий хозяин двора и всех обитателей. Рыжий и с хитрым блеском в глазах, Васька появлялся и исчезал, как тень, оставляя после себя лёгкий запах шалостей и тёплую ласку. Он умел находить уютные места на солнце и всегда знал, когда нужна помощь – тихо подходил, трогал лапкой, будто напоминая: «Я рядом».

Жизнь у бабушки текла спокойно, по-сельски размеренно. Утром она выходила в сад – срывала мяту, чабрец, сушила травы на веранде. Пекла вкусные калачи, наливала парное молоко в кружку, звала завтракать.

В доме всегда пахло хлебом, травами и чем-то родным. Вечерами мы сидели на лавке у крыльца, слушали, как стрекочут кузнечики, и молчали рядом – по-доброму, по-настоящему.

В деревне я быстро познакомилась с местными ребятами – простыми, весёлыми, добрыми. Они сразу приняли меня в свои игры, угощали яблоками с соседского сада, бегали наперегонки до реки. Но встреча с одним из них, Мишкой, стала для меня настоящим испытанием. Он с порога встретил меня колкой шуткой, улыбался вроде как по-доброму, но его слова щипали, как крапива. Между нами, сразу пробежала молния – не вражда, но что-то острое, непонятное и цепляющее.

– Это чё, сандалии такие? – прищурился Мишка. – Я думал, тапки у бабушки спёрла.

Он сделал шаг в бок и, склонив голову, добавил нарочито вежливо:

– Добро пожаловать, принцесса. Только аккуратнее – у нас тут земля настоящая, не из асфальта.

Ребята вокруг захихикали, кто-то фыркнул, а кто-то уже толкнул другого в бок, повторяя слова Мишки. Смех прокатился волной – короткой, но цепкой.

Я стояла молча, чувствуя, как щеки наливаются жаром, внутри всё съёжилось. Я сжала кулаки и подумала про себя: «Ну подожди, я тебе покажу ещё…»

Я ничего не ответила. Посмотрела на него – долго, внимательно. Он не отвёл взгляд, наоборот – будто ждал. Потом фыркнул, точно сам себя высмеял, и убежал к остальным.

С тех пор мы постоянно пересекались: в играх, в разговорах у калитки, в забеге за прохладной речной водой. Он никогда не был «одним из». Он постоянно держался чуть в стороне – озирался, оценивал, молчал больше, чем говорил, но, когда говорил, попадал точно.

И всё равно – я замечала, что он наблюдает за мной. Не враждебно, не с интересом даже, а скорее ищет во мне что-то знакомое. Я не знала, как к нему относиться: он раздражал меня и привлекал одновременно. Его слова не ранили – они вплетались в мысли, словно острые колючки среди густых зарослей, запутанные и не отпускающие, с которыми трудно расстаться.

– Не обижайся на Мишку, – как-то сказала одна из девочек. – У него так с детства. Шутит, потому что говорить по-другому не умеет. А так он добрый. Только по-своему.

Эти слова не прояснили ничего, но я стала внимательнее. За шутками, за насмешками, за привычкой убегать первым я начала чувствовать в нём… одиночество. Такое, которое не видно. Такое, что ни взрослые, ни дети не трогают – потому что не знают, как.

Иногда я замечала его у реки – он сидел тихо, бросая камешки в воду. В один из таких моментов я подошла ближе и села рядом. Мы не сказали ни слова, но вместе чувствовали, что молчание говорит гораздо больше.

Так незаметно, без слов, между нами начала тянуться нить – тонкая, но крепкая. Мы всё ещё дрались словами, дразнили друг друга, спорили, кто быстрее добежит до леса. Но я уже знала – это не ссора. Это – знакомство по-деревенски. Не через разговор, а через терпение.

А потом был один вечер, когда всё чуть-чуть сдвинулось. Но это – уже другая история.