Читать книгу Моцарт: обвиняются в убийстве - Группа авторов - Страница 10

А думал наш Судья вот о чём.

Дело в том, что он довольно поздно облачился в судейскую мантию. Его детство было связано с музыкой, причём, тогда казалось, что навечно. Родители были далеки от искусства: мать и отец работали инженерами, бабушки и дедушки – врачами, тёти и дяди – учителями. Одним словом, «интеллигенция», как с полупрезрительной интонацией «обзывали» их соседи по лестничной площадке.

Маленького Валю отдали в хоровое училище при Филармоническом обществе исключительно из соображений удобства: училище находилось на той же улице, что и дом, в котором тогда жила семья нашего мальчугана. Однако он оказался весьма одарённым, и вскоре ему стали поручать сольные партии в концертах. В училище принимали исключительно мальчиков с красивыми голосами. Наш герой был не только способным, но и смышлёным ребёнком: он быстро разучивал музыкальный текст, легко запоминал его наизусть и, главное, отличался трудолюбивым и покладистым характером.

В училище преподавали как музыкальные, так и общеобразовательные предметы. Самым трудным было сольфеджио: тут полагалось быстро определить на слух интервалы и аккорды, записать по памяти четырёхголосную пьесу после однократного проигрывания, а также петь и дирижировать «с листа», то есть, без подготовки. Для всего этого требовался абсолютный слух, и у Вали он был.

Не все ученики легко справлялись с заданиями. Особенно тяжело давалось сольфеджио валькиному другу Вовику Салье. Обычно мальчиков рассаживали за отдельные парты, поэтому во время диктанта Вова интенсивно ёрзал справа налево, судорожно пытаясь списать у соседей по парте.

Мальчишки не жадничали, и бедолага всегда счастливо выкручивался. В конце урока он демонстрировал свою работу учителю с таким гордым видом, что никому бы и в голову не пришло заподозрить его в жульничестве. И вообще: учителя любили и отличали Вову за его удивительное умение подладиться. В последние годы одноклассники стали звать его Вовочкой за особую маслянистую манеру общения с окружающими, как с педагогами, так и с товарищами. Его всегда выбирали председателем Совета отряда, а затем и дружины. Это выделяло Вовочку из числа десятков и даже сотен сорванцов, которым было наплевать на авторитет. Они носились по коридорам, тузили друг друга, играли в теннис на заднем дворе, на концертах самозабвенно пели, а вечерами слушали музыку и с жаром спорили о ней, – одним словом, их волновало всё, что угодно, только не карьера. Они даже слова такого не знали!

Другое дело Вовочка. Уже в нежном возрасте он спланировал своё будущее и шёл к намеченной цели с тактической изворотливостью прожжённого политика. Не будучи светочем ни в одном из музыкальных направлений, он, тем не менее, везде достиг некоего среднего уровня, который всех вполне устраивал. Он очень рано сумел стать удобным и нужным не только учителям, но и руководству училища, поэтому никто не удивился, что, при весьма средних способностях, он закончил обучение с «красным» дипломом и без конкурса прошёл в хоровую Академию.

Там его путь был и вовсе гладким и стремительно восходящим: уже на первом курсе он вступил в ряды КПСС и стал куратором комсомольской организации ВУЗа. Вчерашние товарищи оказались у него под началом; отныне ему были обеспечены все лучшие позиции на музыкальном поприще.

Ещё не закончив Академию, он стал руководителем одного из самых солидных хоров и оркестров города. Прочные связи с секретарями райкомов и обкомов делали его позиции практически неуязвимыми. Вот тут-то на работу в Вовочкин хор и угораздило придти нашего Валентина.

Этому событию предшествовал крутой виток в его биографии. В Академии он считался одним из лучших; ему предлагали аспирантуру, но тогда он отказался и уехал по распределению в далёкий приморский город. Там он создал хор и оркестр, пробудил музыкальную жизнь города и области от глубокой спячки, наладил музыкальное образование, и много что ещё. Но потом ему стало скучно. Размеренная, налаженная жизнь была не в характере нашего героя. Он любил стройки, пятилетки, ему подавай Днепрогэс, Магнитку и Байкало-Амурскую магистраль. Узнав о вакансии в знаменитом хоре, он вернулся в родной город, рассчитывая, что и здесь ему удастся построить очередной БАМ.

Поначалу всё складывалось удачно. Вовочка назначил старого друга хормейстером, доверил ему ведущие партии в концертах, приглашал на все партийные и творческие тусовки.

Очень скоро, однако, Валентин обнаружил, что качество академического хора оставляло желать лучшего, а игра симфонического оркестра и вовсе напоминала плохую самодеятельность. Он со рвением принялся устранять недостатки, но ему тотчас дали понять, что его усердие не нравится Главному. Похоже, что «разброд и шатание» в коллективе того вполне устраивали. И уж меньше всего он нуждался в критике и конкурентах! Видя, что певцы и инструменталисты полюбили и зауважали нового дирижёра, Вовочка прямо пропорционально посуровел и похолодел. Вскоре наш герой заметил странные перемены в своей судьбе: ключи от репетиционных классов и залов часто оказывались не на месте, так что он попросту не мог войти в помещение, и занятия срывались; уборщицы включали пылесосы во время его репетиций, а вахтёры здоровались сквозь зубы. Его перестали приглашать на профессиональные тусовки, а секретари райкомов и обкомов смотрели на него как-то странно, будто бы мимо, словно сквозь стенку, что наводило на неприятные мысли. В итоге его сняли с ведущих партий, а потом и вовсе перестали вызывать на репетиции.

Валентин неоднократно пытался выяснить – что происходит? Он звонил старому другу, но тот не подходил к телефону. Он заявлялся к нему в кабинет – но Главный всегда был занят. Наконец, дошло до того, что Валентин записался к нему на приём – но Вовочку срочно куда-то вызвали.

Всё разрешилось самым неожиданным образом. Однажды на доске объявлений Валентин увидел, что на повестке дня ближайшего партийного собрания будет разбираться его персональное дело. Он очень удивился: во-первых, он не был членом партии, а во-вторых, партийные «разборки», весьма модные в известное время, нынче уже изжили себя. Тем не менее, он явился на собрание, уверенный, что тут какое-то недоразумение, и всё образуется.

Собрание проходило в большом концертном зале. Валентина попросили остаться на сцене, так что он очутился один на подиуме, словно на лобном месте. В зале восседала авторитетная комиссия, в которой Валентин разглядел знакомые фигуры секретарей райкомов и обкомов, приближённых к Главному певцов и оркестрантов, а также каких-то незнакомцев, на лицах которых был написан их решительный настрой.

Дальнейшее протекало как в тумане: Вовочка, украсив лицо скорбной миной, говорил, как ему больно, что он вынужден признать свою ошибку, что он позволил себе поддаться чувствам, что он обманулся в человеке… Он упрекал Валентина в непрофессионализме, в неблагодарности, в подсиживании старого друга, и тра-та-та, и ла-ла-ла… Комиссия кивала головой, секретари что-то многозначительно писали в блокнотах, а решительно настроенные незнакомцы так плотно поджимали губы, что нашему герою стало не по себе.

Через час он стоял на набережной канала Грибоедова, обескураженно вертя в руках трудовую книжку. В последующие месяцы он безуспешно пытался устроиться на сколько-нибудь подходящее место, но музыкальная биржа труда была переполнена соискателями, а расталкивать конкурентов локтями он не умел. Обременять просьбами друзей и знакомых не хотелось, да и велик был риск повторения предыдущей ошибки. Неожиданно один из родственников оказался в беде: Валентина позвали на суд сначала свидетелем, а затем и представителем ответчика. Врождённое чувство справедливости в нём было настолько сильным, что он буквально угадывал траекторию процесса и выиграл его. Казалось, все законы и кодексы прописаны у него в голове; то, что было напечатано на бумаге, лишь подтверждало правильность его мыслей. На самом же деле всё было просто: наш герой видел в законе некое совершенство формы, примерно такое же, как в музыкальном произведении. Нарушение закона, как и нарушение музыкальных пропорций, вело к хаосу, следовательно, его нельзя было допустить.

Однажды после одного из судебных заседаний к нему подошёл руководитель следственного отдела:

– Простите, Валентин Павлович, вот смотрю я на вас и думаю: сколько вы получаете там, у себя, в вашем музыкальном пространстве?

Услышав ответ, он сморщился, точно под носом у него раздавили клюкву, и нараспев произнёс:

– Мой вам совет: бросайте всё и идите к нам. Вы прирождённый юрист. Большим человеком станете!

И вот он – здесь. Он давно перестал быть Валей; теперь он просто Судья. Орудие в руках правосудия. Безликое, бесполое и бесцветное.

Как отвратительно шумит этот сброд в зале. Ему казалось, что толпа душит его. Зачем они пришли сюда? Из любви к справедливости? Или из праздного любопытства? Испокон веков повторяется одно и то же: хлеба и зрелищ. А что движет этим восторженным стариком Гомилиусом – полуребёнком, полуфанатиком? Взгляните-ка на него: взмок, точно после спортивного забега, щёки пылают, глаза блестят. «И всё из-за чего? Из-за Гекубы? Что ему Гекуба? Что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?» – вспомнились ему строки из Гамлета. Как там дальше?.. «А я, тупой и вялодушный дурень, мямлю, как ротозей, своей же правде чуждый…» Судья ухмыльнулся. Как похоже! Словно о нём писал Шекспир. Да, полно, Шекспир ли это?.. А может, Марло?.. Ещё одна неразрешённая загадка истории.

И вообще: что здесь происходит?..

Ах, да, Моцарт.

Моцарт. Он же сын Божий. А потому обречён. Того распяли, этого отравили. Как же иначе? Всё предопределено в этом мире.

Сам того не ведая, он уже принял сторону обвинения. Его безупречное чувство формы не подвело его. Исход суда был предрешён.

А зал всё галдел и жестикулировал, ёрзал и скрипел стульями. Казалось, о Судье и вовсе забыли: увлеклись собственными домыслами, пересудами, сплетнями и предположениями. В вязком многоголосии переплелись правда и вымысел, цитаты и обрывки мыслей, петые и перепетые анекдоты и байки. Судья опустил руку с молотком на гонг:

– У защиты будут какие-либо существенные дополнения, возражения, ходатайства?

– Нет.

От его вопроса адвокат Стоцкая сжалась в комок и ушла, как в нору, вглубь кафедры. Ну, ладно. Не хочешь – не надо. Как говорится, была бы честь предложена. Чем меньше ненужных формальностей, тем лучше. И так все устали до чёртиков. Только старый профессор с неиссякающим энтузиазмом взирает на своего визави, словно удивляясь чему-то. На какое-то мгновение Судья почувствовал, как между ними что-то замкнулось, и будто пробежала искра. Он вздрогнул, опустил глаза и закрыл папку с документами.

Первый день суда нарисовал точку.