Читать книгу Моцарт: обвиняются в убийстве - Группа авторов - Страница 11

Весь вечер Судья чувствовал себя разбитым. Беспокоила спина; острая боль из поясницы простреливала в левую ногу: обострился застарелый ишиас. В висках теснило и пульсировало: не иначе, зашкаливало давление. Он с трудом отыскал тонометр, заголил предплечье и натянул манжетку. Так и есть! Сто восемьдесят на сто. Судья выдавил из пузырька две таблетки и кинул в рот, запив вчерашней водой из мутного стакана.

Дневное заседание не выходило у него из головы. Настырный звон колокольчика, несмолкающее бормотанье толпы, возбуждённые возгласы, скрип стульев, тяжёлый стук судейского молотка – всё это слилось в один навязчивый и монотонный звук, который клином внедрился в его сознание, мучая и угнетая его.

Судья включил телевизор. Шли новости. Журналисты эксгумировали давно забытый сюжет и препарировали его с новым, неослабевающим интересом: вновь ожили тени бывших крутых отщепенцев, один из которых оказался отравлен полонием, а другой задушен шарфом. История была проста, как день: только идиот мог не догадаться, кто отправил к праотцам горе-политиков. Судья брезгливо поморщился и поднёс зажжённую спичку к газовой конфорке. Вспыхнул юркий огонёк, и в доме сразу стало уютнее. Захламлённое логово старого волка приобрело мягкие приглушённые очертания. Зачем ему чистота и порядок?.. Жена умерла, дети разъехались. Недолго и ему, старому вдовцу, мыкаться на этом свете. Как-нибудь перебьётся.

А теперь вот, откуда ни возьмись, ещё одна болячка: Моцарт. Она ныла и саднила сильнее спины. Похоже, так просто не отделаться! Вся беда в том, что он плохо ориентируется в сути вопроса – вот что! Бултыхается, словно рыба в мутной воде. Так его любой подцепит на крючок! Каким-то неясным, едва обозначенным в его сердце ощущением, именуемым то ли «шестым чувством», то ли интуицией, Судья улавливал некую фальшь во всей этой истории. Эта фальшь витала повсюду: он осязал её кожей, чуял носом старого ушлого лиса, слизывал с губ языком. «Грязь, ложь, дерьмо», – с отвращением процедил он сквозь зубы, сплюнул и отёр рот ладонью.

Он открыл старинный запылённый буфет, достал бутылку с водкой, налил себе всё в тот же стакан и опрокинул его. Сразу стало легче; боль отпустила, и голова перестала гудеть.

Ах, Моцарт, Моцарт! Сколько прекрасных воспоминаний связано с этим именем!

…Взволнованное колыханье скрипок, учащённое биение ритма. Он в зале академической Капеллы слушает Соль-минорную симфонию. Трепет этой неземной – и вместе с тем такой человечной! – музыки передаётся ему. Гармония зала – пурпурный бархат кресел и драпировок, полуциркульные арки портала, таинственный блеск цветных стёкол на венецианских окошечках рождают ощущение лёгкости и счастья. Но главное – это музыка. Она укачивает, она уносит в какие-то неведомые и прекрасные, сладостно-волнующие пространства, она делает тело невесомым, а душу наполняет ощущением райского блаженства.

…А вот он в ложе Кировского театра на представлении «Волшебной флейты». И – то же ощущение детского, безмятежного счастья. Смешной пузатый Папагено, весь в перьях, обвешанный клетками, с замком на губах мычит свою прелестную мелодию. Комичные звери, приплясывая, поют упоительное «Ла-рала-ла», звенят волшебные колокольчики, ласкают ухо мелодичные переливы сладкозвучной флейты. Царица Ночи – совсем не страшная, толстая, но всё равно красивая, захлёбывается своими руладами где-то на самом верху ажурной оркестровой паутины, так что дух захватывает и хочется кричать от восторга.

…А сейчас он за пультом – дирижирует «Маленькой ночной серенадой». Господи, откуда этот невысокий худенький человек в пудреном паричке со смешной косичкой, живой, как ртуть, ребячливый и неуёмный, брал свои божественные мелодии?! Он рассыпал их направо и налево щедрыми пригоршнями, черпая из некоего неиссякаемого неземного источника. Из двенадцати нот – тех самых, которые навязли в ушах за десятки столетий, он создавал всё новые и новые неповторимо прекрасные музыкальные образы, и не было конца его феноменальной фантазии! Он обжигал, как солнце, лучами своей ослепительной гениальности. От его музыки вырастали крылья, в неё хотелось броситься, как в горный водопад, подставить лицо и пить, разбрызгивая хрустальные струи.

Это было до того, как Вовочка оговорил и выжил его. Тогда ещё была жива мать. Безнадёжно больная, она лежала в комнате, где стоял рояль. Когда он садился за инструмент и начинал играть, глаза её открывались, и в них появлялся прежний смысл. Однажды он заиграл Моцарта и вдруг посреди сонаты услышал за спиной её рыдания. Он бросился к ней:

– Что ты, мамочка?..

Она всё всхлипывала, и лишь через несколько минут смогла выдавить:

– Я знаю – это Моцарт! В его музыке есть то, ради чего только и стоит жить!

Он тогда был поражён точностью её мысли. Он бы никогда не смог так ясно сформулировать то, что чувствовал сам. Божественное совершенство, Гармония в высшем смысле этого слова, Абсолют, Рай, воплощённый в звуках.

И тут же топором по темени бухнул вопрос: что же такое могло случиться, что этот светоносный гений умер в расцвете сил, не дожив до своего тридцать шестого дня рождения?! Какая неизлечимая болезнь свела его в могилу? Или не болезнь, а чья-то злая воля убила его? Какая дьявольская сила уничтожила этого божественного ребёнка и стёрла с земли все следы его пребывания на ней? Кто осмелился посягнуть, у кого поднялась рука? Страшная тайна окутывает всё, что связано со смертью и похоронами Моцарта. Завтра врачи будут терзать и мучить его виртуальное тело, перебирать старые рецепты, пересчитывать болячки, спорить из-за диагнозов. А он сам? Готов ли он во всеоружии встретить натиск самоуверенных эскулапов, которым всегда всё ясно, и ныне, и присно, и во веки веков?

Нет, не готов.

Он прошёл в свой кабинет, включил настольную лампу и щёлкнул пультом компьютера. Где-то здесь, в папке с документами сохранена книга Дитера Кернера «Моцарт как пациент». В далёкие семидесятые он познакомился с этим немецким доктором на конференции «Криминалистика и медицина». Они быстро сблизились. Взращенные двумя сходными системами – СССР и ГДР, разные во всём, они были похожи в главном: если кто-то из них начинал копать информацию, его уже ничто не могло остановить. Соображения престижа, личной выгоды, гонорара, угодности или неугодности высшему начальству – всё отступало на задний план и становилось неинтересным. Правда – вот что было важно, вот чему была посвящена напряжённая, кропотливая работа, по сути дела – вся жизнь. На конференции Кернер читал доклад о Моцарте, в котором впервые умно и доказательно изложил версию о том, что Моцарт умер не своей смертью. Судья до сих пор помнит шок, который тогда испытал.

А что сейчас? Как случилось, что он успокоился и всё забыл, не накопал фактов, не вскрыл нарыв и не выпустил гной наружу? «Ах, Моцарт, Моцарт, ты, право, недостоин сам себя!»[8]

Он ухмыльнулся, поёрзал мышью по столу и отыскал нужный файл. Статью Кернера он сохранил в оригинале, на немецком языке. Наверное, за эти годы её уже успели перевести. Надо было бы найти русский вариант: легче будет читать. Но ему не терпелось; к тому же, он привык никому не верить. «Первоисточник, только первоисточник», – бурчал он себе под нос, листая страницы объёмной работы. Он прокрутил текст от начала к концу и, напружинившись, словно готовясь к удару, стал медленно читать, то и дело останавливаясь и возвращаясь к уже прочитанному:

«<…> Таким образом, остаётся вероятность одного единственного диагноза: хроническое ртутное отравление. Боли в спине, матовость кожных покровов, депрессии, обмороки, преувеличенная подвижность, нервозность вкупе с повышенной возбудимостью и бледностью принадлежат к типичной симптоматике, чётко описанной в токсикологии как «erethismus mercurialis», что в переводе означает «ртутная возбудимость». В конце длительной фазы хронического отравления обозначился токсический нефроз и финальная уремия, в дальнейшем ртутный тремор. К картине болезни, сегодня именуемой «каломельной», причисляют такие симптомы, как повышение температуры, сыпь и раздражение мозговых оболочек – все эти симптомы в последние дни и часы наблюдались у Моцарта. Постоянное чувство холода, которое испытывал Моцарт, также относится к классическим признакам подобного рода отравлений. Финальная стадия ртутной интоксикации приводит к полному отказу почек, и, таким образом, болезнь Моцарта приобретает трагическую идентичность с картиной заболевания, сегодня известного нам как хроническое ртутное отравление. Помимо описанных биографами приступов головокружения и обмороков, сюда добавляются такие типичные для меркуриализма симптомы, как сохраняемая до конца работоспособность, отсутствие жажды, сильный отёк тела, возникший в результате отказа почек, затем рвота и галлюцинации, а также раздражение мозговых оболочек <…>»[9]

Лоб Судьи покрылся крупными каплями холодного пота. «Совсем как у Моцарта», – отметил он и, резко скрипнув стулом, поднялся из-за компьютера. Ему стало не по себе. Он вернулся в столовую, налил себе ещё водки и выпил залпом. Заложив руки за спину, он двинулся вперёд по комнате, натыкаясь на мебель и качаясь из стороны в сторону, словно маятник.

«Значит, всё-таки отравили! Это правда. Кожей чувствую, что правда», – он стиснул зубы и сделал кулаком выпад дзюн-цуки, целясь в поддых невидимому сопернику. От его неловкого движения скатерть съехала набок, стакан упал со стола и разбился. Не заметив этого, он продолжал метаться по комнате, яростно скрежеща зубами и выкрикивая в темноту: «Извели, уморили, гады, подонки!» Неожиданно он остановился как вкопанный перед зеркалом, с удивлением обнаружив в его тусклой запылённой глади своё отражение. Оно было всклокоченным и диким. «Ну, прямо Бетховен на смертном одре!» – хмыкнул он и вцепился пятернёй в густую нечёсаную шевелюру, словно желая снять с себя скальп.

«Может быть, всё-таки, не подсыпали? Может, сам хватанул где-нибудь? – пронеслось в сознании. – Ребёнком, помнится, он много болел. Заботливые папаша и мамаша, конечно же, пичкали его лекарствами. А ртуть-то тогда, небось, совали в каждый порошок – надо и не надо. Вот и наглотался с какой-нибудь микстурой. И, скорее всего, не один раз».

Он вернулся в кабинет, бухнулся в кресло перед компьютером и принялся судорожно шарить мышью по столу, ища подтверждения своей мысли. «Спокойствие, прежде всего, спокойствие! – урезонивал он сам себя. – Главное – не торопиться! Надо хорошенько во всём разобраться».

Поиски вернули его к началу статьи. Он откинулся на спинку кресла и углубился в чтение.

«Во время этого путешествия нас постоянно сопровождали дождь и ветер. Уже в Линце Вольфганг перенёс катар, но впоследствии, несмотря на раннее вставание, беспорядочное питание, ветер и дождь он, слава Господу, оставался здоров».[10]

Это из письма Моцарта-отца от 16 октября 1762 года. Оно написано в Вене во время первой гастрольной поездки Леопольда с Вольфгангом и Наннерль. А вот послание от 30 октября:

«21-го вечером мы были на приёме у императрицы, и уже тогда наш Вольфганг был не совсем в порядке. Позже, когда мы уехали, и потом, когда он ложился спать, он жаловался на боли в ногах и в спине. Когда он был уже в кровати, я обследовал места, которые у него болели, и обнаружил большие красные пятна, болезненные при прикосновении <…>. У мальчика начался жар, и мы дали ему выпить Шварцпульвер и Марграфпульвер».[11]

«Ага! Вот оно! Я же говорил!» – Судья зашерстил по Интернету и вскоре нашёл, что искал:

«Шварцпульвер – род пороха, химическое соединение».

Он раздражённо грохнул мышью по столу: «Чёрт знает что такое! Нахрен мне твой порох?! Мне порошок нужен!»

Следующая статья оказалась подходящей:

«Говоря о «Чёрном порошке», который представляет для нас интерес в медицинском аспекте, мы подразумеваем смесь серы, древесного угля и селитры. Современный «Чёрный порошок» имеет другой состав».

Судья пожевал губами: «Никакой ртути!» – и продолжил чтение.

«В воскресенье Вольфганг, наконец, пропотел. Вскоре к нам зашёл врач графини Цинцендорф и констатировал скарлатину <…>. Он прописал микстуру:

Aquae Scabiosae uncias duas

Pulveris Epileptici Marchandi scrupula dua

Specierum Diatragacanthae granaquindecim

Pugilla Herbae Jst

Syrupi Diacodion L. unciam semis».

Как разъяснял далее доктор Кернер, эта микстура, а также Марграфпульвер представляли собой безобидную смесь растительных и минеральных компонентов, которые вряд ли могли вылечить такое серьёзное заболевание, как скарлатина. Впрочем, доктор Кернер оспаривал начальный диагноз, утверждая, что в данном случае речь шла, скорее всего, не о скарлатине, а о так называемой «узловатой эритеме», которая в строгом смысле слова не является туберкулёзом, а причисляется к ревматическим инфекциям. Так или иначе, Вольфганг провёл в постели десять дней, с 21 по 31 октября.

В первых числах января он снова заболел. На этот раз обнаружились проблемы с суставами. В одном из более поздних писем (от 15.11. 1766 года), вспоминая о прежнем времени, Леопольд Моцарт писал:

«После нашего возвращения из Вены Вольфганг заболел; ему было очень плохо. Боялись оспы».[12]

5 января 1763 года больной Вольфганг с отцом вернулись в родной Зальцбург, а уже в июне отец вместе с обоими детьми предпринял новое гастрольное турне: через всю Германию до Аахена, затем в Брюссель, а оттуда в Париж. По пути – бесчисленные визиты к знатным особам, осмотр замков и монастырей, концерты и чествования. После пяти месяцев в Париже – долгий путь в Лондон, также прерываемый выступлениями и важными встречами.

Почти год в Лондоне – и снова в путь, дальше, вперёд, без отдыха и пауз. Вечная тряска по ухабам просёлочных дорог, насквозь промороженная карета, сквозняки, холодные и мокрые ноги. Всё новые и новые города, захолустные гостиницы, беспорядочная еда, бессонные ночи. Чудовищное напряжение для неокрепшего детского тельца, непрерывный стресс, никогда не спадающее возбуждение.

Было ли всё это необходимо? Судья ловил себя на том, что иногда в нём вспыхивало предубеждение против Леопольда. О ком больше думал и заботился этот отец семейства – о детях или о себе самом? Чью пользу, чью выгоду ловил в умно и ловко сплетённые сети? Не примешивались ли к радости за успехи детей личные амбиции и тщеславие, не искушало ли тайное желание примерить на себя лавры сына-вундеркинда?

Судья совершил над собой некое внутреннее усилие и волевым рывком отбросил эти крамольные мысли. Мудрый и испытанный жизнью старик, он понимал, что в данном случае нельзя судить и мерить привычными мерками: слишком велико было чудо, доверенное Господом Леопольду и его супруге. И, подобно тому, как преступно упрекать деву Марию за то, что она, предвидя крестный путь своего Сына, не остановила его, так нельзя осуждать и Моцарта-старшего. Он, словно Богоматерь, на руках внёс своего ребёнка в полную страданий и искушений жизнь и водворил на том пути, который привёл его к гибели.

К тому же, сам малыш не только не тяготился беспорядочной кочевой жизнью, но, напротив, был от неё в восторге. Он с радостью позволял себя показывать, легко демонстрировал свои феноменальные способности, играючи сходился с людьми, даже если это были монаршие особы. Он ничуть не походил на жирненьких вундеркиндов двадцатого столетия: вот уж действительно, то были заводные игрушки, маленькие роботы, натасканные на музыку!

Ему вспомнилась Ирка Герштейн – раздутая, как шарик, с коротенькими пальчиками-сосисками. Их квартиры находилась на одной лестничной площадке. Он тогда учился в хоровом училище, Ирка – в специальной школе при Консерватории. Им было по семь лет. Матери не удавалось усадить его за фортепиано. Он часами гонял мяч с дворовыми мальчишками, а Ирка тем временем стучала по клавишам. Уже тогда она не выходила из-за инструмента по пяти часов кряду. Он удивлялся: а как же весёлая детская жизнь?.. Друзья, футбол, страшные рассказы по вечерам в подъезде – всё это проходило мимо Ирки. Но, как выяснилось, ей это было не нужно. Однажды он зашёл к Герштейнам, чтобы позвать Ирку во двор, но её мать выпучила глаза и прижала палец к губам: «Тсссс! Ирочка занимается!». То ли вид у него был очень жалкий, то ли ещё что, но в этот раз она изменила сама себе и, ещё раз прошипев зловещее «Тсссс!», поманила его в комнату. Он прошёл на цыпочках вслед за ней и увидел такую картину: в тесной, густо заставленной мебелью комнатушке за стареньким пианино сидела Ирка и чесала гаммы. Ух, ты, как она их отчебучивала! Быстро, чисто, ну, просто как автомат!!! У него так никогда не получалось. Рядом на тумбочке стояла тарелка с пирожными. На ней красовались два эклера и «картошка», которую он страшно любил. Слюна мгновенно заполнила ему рот, он сглотнул и закусил губу.

Мать подошла к Ирке и скомандовала:

– Ирочка, кушать!

Ирка перестала играть и повернула голову к матери. В её глазах не было ничего детского: ни любопытства, ни интереса к нему, мальчику из соседней квартиры, ни желания съесть пирожное, ни порыва пойти погулять. Мать взяла эклер и сунула дочери в рот. Иркина голова мотнулась назад, рот раскрылся, крем размазался по губам. Она поперхнулась, но не выразила протеста; видно было, что подобное действие было для неё привычным. Мать пальцем собрала крем с Иркиных надутых щёк, облизала его и строго приказала:

– Занимайся!

И Ирка послушно, как заводная кукла, забарабанила гамму с того места, на котором остановилась.

К нему осознание музыки пришло много позже. Ему было тогда лет четырнадцать. Он словно проснулся, что-то вдруг словно зажглось и затрепетало в нём – какой-то нежный, прозрачный фитилёк, который стремился разрастись в пламя. Он умирал от любви к музыке, слушал записи известных дирижёров, занимался по десять часов в день, сочинял. Какое блаженное было время! Он всё бы отдал, чтобы его вернуть! Ах, Ирка, Ирка, бывший вундеркинд, где ты сейчас?.. Консерватория, эмиграция, а дальше?.. Дальше – ничего. Потерялась, растворилась в толпе взрослых реномированных музыкантов, бежавших из России в поисках райской жизни и утонувших в вязком болоте мирового музыкального рынка.

Он тяжело вздохнул и продолжал чтение. Оно всё более и более захватывало его.

В сентябрьском письме 1763 года сообщалось о катаре верхних дыхательных путей, в феврале 1764 – о тяжёлой ангине. В 1765 году, в июле, во время возвращения из гастрольной поездки по Англии дети переболели тифом. В ноябре 1766 года в Мюнхене, незадолго до возвращения в Зальцбург, Вольфганг вновь перенёс суставной ревматизм со сходными симптомами, как в 1763 году. В одном из писем Леопольд просит хозяйку зальцбургской квартиры госпожу Хагенауэр хорошенько протопить помещение перед их приездом, ибо Вольфганг вновь нездоров.

«Сейчас дело обстоит так. Он (Вольфганг – 0.З.) не может наступить ни на одну ногу; не может пошевелить ни одним пальцем, не может согнуть оба колена. Ни один человек не должен подходить к нему; в течение четырёх ночей он не мог спать <…>. Его мучили постоянный жар и температура, особенно по ночам».[13]

Невзирая на обстоятельства, в сентябре 1767 года они всей семьёй отправились в Вену, намереваясь присутствовать на церемонии обручения эрцгерцогини Марии Жозефы с Фердинандом Неаполитанским. Однако надеждам Леопольда, связанным с этим событием, не суждено было сбыться: принцесса внезапно скончалась от оспы. Эпидемия быстро распространялась по городам и сёлам, и Моцарты очутились в её эпицентре. В результате в конце октября оба ребёнка заразились и слегли. 10 октября 1767 года Леопольд пишет из Оломоуца:

«Те Deum laudamus![14] Вольфганг счастливо перенёс оспу!.. В понедельник 26-го мы направились в Оломоутц, куда и прибыли несколько позже <…>. В десять часов Вольфганг пожаловался на глаза; я заметил, что у него горячая голова, красные и горячие щёки, а руки, напротив, холодные, как лёд. Пульс был неровным; мы дали ему Шварцпульвер и уложили спать. Ночь он провёл беспокойно, а утром сухой жар продолжился. Нам предоставили две лучшие комнаты; мы укутали Вольфгангерля в шубу и перешли с ним в другие комнаты. Жар усиливался; мы дали ему немного Марграфова порошка и Шварцпульвер. Вечером он начал бредить, и так всю ночь и утро 28-го <…>».[15]

К 8 ноября болезнь отступила, но вслед за Вольфгангом слегла Наннерль. Лишь в конце месяца с оспой было покончено, и в начале следующего года Моцарты вернулись в Вену. Они оставались здесь до декабря, а в начале 1769 года, наконец, водворились в Зальцбурге.

…Судья откинулся на спинку кресла и задумался. Ну, болел, ну, и что?.. Болел, в общем, подолгу, но нечасто. Пожалуй, даже реже, чем обычно болеют дети: примерно раз в год. Что в этом необычного? Расхожие утверждения о крайней болезненности Моцарта-ребёнка оказались мифом. Он вспомнил себя в детстве: ангины случались с ним каждые два месяца, плюс грипп пару раз в году, плюс корь, ветрянка и свинка, не считая бесчисленных насморков, диарей и отравлений. Как говорится – то понос, то золотуха! Порой он пропускал занятия по целым четвертям, так что приходилось потом немало трудиться, чтобы получить аттестацию. И всё это в родном Питере. Правда, в то время они жили далеко от училища, дорога отнимала по полтора часа в один конец. Но, всё равно, это же не по заграницам шастать! Другое дело Моцарты: сегодня – Австрия, завтра – Германия, послезавтра Париж. От инфекционных заболеваний даже сегодня не застрахован ни один ребёнок. Вон, у его брата малыш: в садике кто заболеет – тут же вся группа следом. У них там одна флора и фауна на всех! Пока всю заразу через себя не пропустят, иммунитет не наработается!

Он вновь вперил очки в компьютер и заёрзал мышью. Первое итальянское путешествие. Второе итальянское путешествие. Короткий фрагмент из воспоминаний Наннерль от 1819 года:

«По возвращении из Италии <…>, когда ему как раз исполнилось шестнадцать лет, он только что перенёс очень тяжёлое заболевание, поэтому на портретах того времени он выглядит больным и жёлтым».[16]

О каком заболевании идёт речь?.. Тайна, покрытая мраком. С октября 1772 по март 1773 – третье и последнее итальянское путешествие. Неудачные попытки найти постоянное место службы. Катары, инфекции, зубная боль. Однако на портретах того времени – вполне упитанный и гладкий подросток, правда, с несколько желтушным цветом лица. Может быть, печень?.. Неясно. Несмотря ни на что, летом 1773 года семейство опять едет в Вену, зимой 1774–75 в Мюнхен. Начало разногласий с Зальцбургским Архиепископом. В сентябре 1777 года отъезд Вольфганга в Париж вместе с матерью. Длительная непредвиденная задержка в Маннгейме: первая страстная влюблённость. Объект – Алоизия Вебер, двоюродная сестра композитора Карла Марии Вебера. Письмо от 22 февраля 1778 года отцу:

«Последние 2 дня я сижу дома, принимаю спазмолитики, Шварцпульвер и цветы бузины, чтобы пропотеть, потому что у меня был катар, насморк, головная боль, боль в горле, в глазах и в ушах. Но сейчас, слава Богу, мне снова лучше, и завтра я надеюсь пойти прогуляться по случаю воскресенья».[17]

Что ж, юноша кое-что смыслил в медицине! Мы и сегодня принимаем спазмолитики от головной боли и настой бузины как противовоспалительное и потогонное средство.

С 14 по 23 марта переезд в Париж. Здесь 3 июля от непонятной лихорадочной инфекции («Тиф?..» – задаётся вопросом Кернер), к которой добавилась сердечная недостаточность, умирает мать, Мария Анна.

«Это самый печальный день в моей жизни, – я пишу эти строки в два часа ночи – моей матери, моей горячо любимой матери больше нет! – Господь призвал её к себе – он хотел взять её, я это ясно видел – и я предаю себя воле Божьей <…>. Она умерла, не осознавая происходящего, погасла, как светильник <…>. Я просил Господа о двух вещах, а именно, о счастливом смертном часе для моей матери и о предании мне силы и мужества, и всеблагой Господь даровал мне обе эти милости в высшей степени <…>»[18][19].

В конце сентября он уезжает из Парижа, так ничего и не добившись на карьерном поприще. Ему страшно не хочется в Зальцбург, и он сворачивает в Маннгейм, где задерживается на два месяца. Увы! – Алоизия уже забыла своего Орфея, предпочтя ему посредственного актёра Ланге. В Зальцбурге, куда он, несмотря на все свои ухищрения, вынужден прибыть в середине января, его ждёт место органиста в Домкирхе. Оно образовалось благодаря усилиям Леопольда, однако вряд ли могло обрадовать Вольфганга. Зальцбург становится всё более и более ненавистен молодому композитору, и немалую роль в этом играют отношения с новым архиепископом графом Иеронимом фон Коллоредо. Их взаимная неприязнь возникла уже при первом знакомстве и день ото дня обострялась, к чему приложили усилия обе стороны. Осенью 1780 года Моцарт получает предложение из Мюнхена написать оперу «Идоменей». Наконец-то птичка вырывается из клетки; Моцарт на всех парах несётся в Мюнхен и оттуда докладывает отцу:

«У меня в настоящее время катар, который здесь при этой погоде весьма моден, однако я полагаю и надеюсь, что он скоро улетучится, потому что два лёгких кирасирских полка – сопли и слизь постепенно удаляются».[20]

Озабоченный отец не медлит с ответом:

«Я надеюсь, ты не станешь делать из своего катара шутку, потому что катары, хотя на них мало обращают внимание, часто имеют дурные последствия. Одевайся теплее, не пей вина и перед сном принимай немного Шварцпульвера, а вкупе с ним на кончике ножа Марграфпульвер, на завтрак же пей чай, но не кофе».[21]

Премьера «Идоменея» (29 января 1781) и его огромный успех окрылили Вольфганга. Он постоянно оттягивает возвращение в Зальцбург и, наконец, с большим опозданием, появляется при дворе архиепископа. Тот не замедлил поставить ему это на вид. Вскоре архиепископ отправляется в Вену и тащит за собой почти всю челядь. При каждом удобном случае он унижает Вольфганга, подчёркивая его положение слуги, хамит, обращается с ним, как с лакеем. Моцарт не выдерживает и срывается – пишет дерзкое по тем временам прошение – нет, требование! – об отставке. Архиепископ манкирует и приказывает Вольфгангу немедленно отправляться в Зальцбург. Что угодно, только не это! Моцарт повторяет прошение ещё и ещё раз; архиепископ спускает его с лестницы.

Чудовищное оскорбление, нечеловеческий стресс, болезнь, нервный срыв, медленное возвращение к жизни. Теперь уже независимой: нет постоянного места службы, нет дохода, нет уверенности в завтрашнем дне, но есть свобода. На данном этапе для Моцарта это главное.

Можно себе представить, какого запредельного напряжения душевных и физических сил стоил этот скандал юному Моцарту! Каждый из нас переживал хоть раз в жизни конфликт с начальством, и каждый знает, чем это чревато. Инфаркт, инсульт, потеря трудоспособности, депрессия, больница, таблетки, капельницы – вот далеко не полный перечень того, что нас ожидает.

Моцарт выстоял; значит, он был вовсе не так уж слаб. Но вслед за этим испытанием возникло новое, не менее серьёзное.

Его первая сильная любовь обернулась глубоким разочарованием. Алоизия Вебер пренебрегла им. Тот, кто способен заглянуть в душу к Моцарту, ужаснётся: да это конец! Для Моцарта не существовало компромиссов. Он не умел лгать и притворяться. Если в его жизнь входила любовь, то навсегда. Брачный контракт, расчёт, хладнокровная взвешенность – это не про него. Потерять надежду на взаимность – значит потерять всё.

Нам известно, чем грозит потеря любимой для чувствительного сердца. Сколько самоубийств совершалось на этой почве! Даже в наш продажный и прагматичный век подобная ситуация часто приводила к смерти героя. А тогда, в преддверии эпохи романтизма, любить – значило поставить на карту всё, под залог собственной жизни.

Это был нокаут. С медицинской точки зрения он вполне мог оказаться смертельным.

Чем дальше в лес, тем больше дров. С трудом пережив потерю Алоизии, он попадает в сети матушки Вебер, которая прочит за него старшую дочь Констанцу. «Обмануть меня нетрудно, я обманываться рад»[22]. Фрау Вебер предпринимает ухищрения, достойные содержательницы публичного дома. Она устраивает чудовищную сцену – засада, свидетели, обличения, упрёки, слёзы, вопли о потерянной чести дочери, подсунутый под шумок договор, и проч, и проч. Всё, как в дешёвом бульварном романе. Но Моцарт простодушен и доверчив, он идёт в расставленный капкан, не глядя – он женится на Констанце и отныне становится преданным мужем, отцом семейства, добытчиком и защитником домашнего очага.

Из пелёнок – прямо на поле брани. Он всё принимает за чистую монету. Он не умеет читать между строк, не понимает эзопова языка. С голой грудью и поднятым забралом он рвётся в бой и неизбежно натыкается на шеренгу отточенных копий.

Леопольд рвёт и мечет, он употребляет весь свой авторитет и всё педагогическое искусство, чтобы удержать сына от ложного шага. Увы! Напрасно. Отец теряет послушного сына, а сын теряет отца. Но лишиться такого отца, каким был Леопольд для такого ребёнка, каким был Вольфганг – всё равно, что остаться без Божьей помощи на тернистом жизненном пути.

14 сентября 1784 года Леопольд пишет дочери:

«Мой сын в Вене был очень болен. На представлении новой оперы Паизэлло он пропотел насквозь, но должен был сам на холоде искать слугу, у которого осталось его верхнее платье, так как вышел приказ не пускать слуг к общему выходу из театра. В результате не только он один, но и многие схватили ревматическую лихорадку, которая, если тотчас не принять меры, быстро переходит в сыпной тиф. Вот что он пишет:

«Четыре дня подряд в одно и то же время у меня были летучие колики, которые всякий раз оканчивались сильной рвотой. Сейчас я чувствую себя ужасающе. Мой здешний доктор – господин Зигмунд фон Баризани; он всё время, пока был здесь, навещал меня почти ежедневно. Его здесь очень хвалят, он действительно весьма умелый, Вы ещё увидите, что в ближайшем будущем он станет здесь весьма известен».

Что за колики?.. Где?.. В желудке?.. В кишечнике?.. В желчном или в мочевом пузыре?.. Нигде никаких пояснений.

Зато множество доказательств того, что поначалу дела Вольфганга в Вене шли прекрасно. Когда Леопольд в апреле 1785 года посетил сына, он нашёл его на волне успеха – кратковременного, но бурного. Просторная квартира на Гроссер Шулерштрассе, академии, приватные концерты, именитые ученики, нескончаемый поток новых произведений. Именно к этому периоду относятся слова Йозефа Гайдна, обращённые к Леопольду: «Ваш сын величайший из композиторов, которых я когда-либо знал».

1 мая 1786 года – премьера «Фигаро». Несмотря на кажущуюся беспомощность, Моцарт доблестно продирается сквозь интриги, в том числе со стороны основного оппонента Антонио Сальери. Вначале – ошеломительный успех. Гонорар в 450 гульденов. Потом вдруг – облом, провал в безысходность, чёрная дыра. После девятого представления опера вообще не значится в репертуарном плане. Одновременно исчезают ученики, пустеют академии, тают заказы, прекращаются домашние концерты.

«Чёрт побери, что всё это значит?» – Судья на мгновенье замер и перестал листать виртуальные страницы немецкой брошюры. Затем, словно спохватившись, принялся судорожно крутить колёсико мыши в обратном направлении. «Тут что-то не так. Должна же быть причина?»

Вот, например, ещё одно письмо. Всего лишь через год, 10 мая 1787 года Леопольд вновь докладывает дочери:

«Твой брат теперь обитает на Ландштрассе, № 224. Он мне ничего не объясняет, я должен обо всём догадываться сам».

О чём, собственно, догадываться? Ага! Понятно: Ландштрассе – это, что называется, «ауф дем ланде» – за пределами городской черты. Всего год – и упасть так низко! Ещё вчера снимал апартаменты в центре Вены, а теперь вот, на тебе – в предместье, на просёлочной дороге!..

Октябрь 1787 года. На свет появляется «Дон Жуан». Моцарт хочет его поставить и – не может. Для осуществления этой цели приходится ехать в Прагу. Здесь 29 октября состоится премьера шедевра. В декабре – запоздалое назначение на должность камерного композитора при дворе императора Йозефа II. Зарплата 800 гульденов. Более чем скромно. Совсем уже под конец, в 1791 м, Моцарт удостаивается места органиста в соборе св. Стефана. Поздно! Карета катится под откос, её уже ничем не остановить.

«Дьявольщина, что же, всё-таки, случилось между 1786 и 1787 годами?..» Тайна, покрытая мраком. Немецкий доктор не даёт ответа на этот вопрос. Да и не может дать, ибо причина кроется за пределами его компетенции.

Ищи, ищи, старый бедолага, шевели носом, раздувай ноздри, держи след, полицейская ищейка!

Вот описание наружности Моцарта: мал ростом, глаза голубые, волосы светло русые, на лице следы перенесённой оспы. Глазные яблоки выдаются, как при базедовой болезни: экзофтальм, миопия. Очевидны следы рахита: шишка на черепе, искривлённые пальцы рук. На одном ухе отсутствует мочка, а слуховой проход сужен из-за массивного утолщения на ушной раковине. Живой и подвижный, как ртуть, склонный к танцам, кеглям, бильярду. Пальцы рук постоянно что-то наигрывают. Речь поспешная, движения нервозные. В последние годы слегка располнел, что при малом росте было весьма некстати.

«В целом, фигура мало аттрактивная».

– Это кто ж так выразился?.. Кто автор цитаты?.. Ах, Людвиг Тик! Прилизанный поэтишка, худосочный романтик. Литературный критик, творческий импотент, убогий поноситель чужого таланта!

Старик сам не заметил, как закипавшее в нём раздражение стало перехлёстывать через край.

– О ком ты пишешь, жалкий бумагомаратель? Кто ты и кто Он?! – забывшись, выкрикнул Судья и ткнул в темноту перстом, словно перед ним в кресле-качалке сидела серая, измятая и пропылённая фигура автора «Кота в сапогах».

Он ринулся к стеллажу с книгами, рванул на себя ветхую дверцу и извлёк купленный в прошлом году в Вене фотоальбом.

Вот он, настоящий Моцарт! Милый ребёнок, с пухлыми розовыми щеками, в смешном пудреном паричке и шитом золотом камзольчике. За клавесином, на высоком стульчике, ножки не достают до пола. А здесь – уже подросток. Снова за клавесином: вместе с Наннерль. А тут втроём с Леопольдом; на стене – портрет матери Марии-Анны. Нос с горбинкой. Умные синие глаза. Плотно сжатые губы. Сосредоточенный, цепкий взгляд. Иногда сдержанный и отстраненный, иногда лукавый и смеющийся.

А вот знаменитый портрет кисти свояка Ланге. Моцарту здесь – двадцать шесть. На его лице печать глубокой скорби, в глазах – предчувствие безвременного конца, «виденье гробовое, внезапный мрак <…>»[23]. Он только что обрёл свободу, сбросил путы ненавистной службы у архиепископа, женился. Откуда же эта мировая скорбь, это ощущение разверзшейся пропасти, чёрной дыры? Какое прекрасное лицо! Скульптурные формы, правильные, гармоничные черты, пышные – свои – волосы. Кто стоит за ним чёрной тенью, кто пугает его нежную душу, кто высасывает силы из этого Ангела Гармонии?..

Вот он, архиепископ Иероним фон Коллоредо! Самодовольное ничтожество. Дегенеративный подбородок, рыбьи глаза, голова яйцом. Весь из себя: при исполнении, в полном сознании власти и могущества. Две трети портрета занимают драпировки на заднем плане и складки мантии, алые, как кровь. Кровь, кровь повсюду. Кровь Моцарта.

А вот ещё одна распухшая от самодовольства кукла: достославная императрица Мария Терезия собственной персоной. Двойной подбородок, выпученные глаза, от которых так и веет ледяным холодом. Манерно оттопыренные макарончики пальцев: фу ты, ну ты, ножки гнуты! И снова пурпур, шёлк, кружева, в сто раз ценнее, чем то, на что они напялены. У-у-х! Так бы и дал в морду!

Отпрыски Йозеф II и Леопольд Флорентийский. Губошлёпы, а в остальном копия матери, только не такие жирные.

Судья сжал кулаки и от переполнявшей его ненависти заскрежетал зубами. Сам того не подозревая, он уже обвинил их – коронованных особ, монархов «эпохи Моцарта». Если они и не убили его формально, то содействовали своим неучастием, равнодушием, попустительством. Сегодня это называют халатностью. Пункт два главы двести девяносто три Уголовного Кодекса. Принудительные работы или лишение свободы на срок до пяти лет с лишением права занимать определённые должности. В колонию строгого режима, в тюрьму, с конфискацией!

А, и ты здесь, маэстро Сальери! Застёгнутый на все пуговицы, вещь в себе и для себя. Подозрительный прищур хитрых, расчётливых глазок. Они всё видят за версту вперёд, эти глазки, они прощупывают каждого, оценивают на прочность, на талант, на конкурентоспособность. Огромная щель рта – от уха до уха, губы в ниточку. Он ненасытный, этот акулий рот, ему всё мало – сотня должностей, две сотни титулов, тонна орденов.

Убил или только хотел убить?.. Другими словами – убил сам или по чьему-то приказу?..

Гонимый внутренней сыскной лихорадкой, разгорячаясь всё больше и больше, Судья вернулся к компьютеру и продолжил чтение.

Начиная с 1788 года, болезнь и бедность шагают в письмах Моцарта бок о бок. В мае этого года в Вене, наконец-то, состоялась премьера «Дон Жуана». Пятнадцать представлений – и всё. В репертуарном плане не значится. Следует цепочка писем другу Пухбергу, в которых композитор умоляет ссудить его деньгами.

1789. Академии не заполняются. Поездка с князем Лихновским в Прагу, Дрезден, Берлин и Лейпциг финансово ничего не даёт. Заболевает Констанца и теперь на месяцы застревает в курортных лечебницах Бадена. 16 января 1790 в Бургтеатре ставится «Cosi fan tutti»[24] и после десяти представлений снимается с репертуара. В письмах Моцарт всё чаще жалуется на то, что почти ничего не зарабатывает.

Май 1790, Пухбергу:

«Мне очень жаль, что я не могу более выходить, чтобы лично переговорить с Вами: головные и зубные боли всё ещё весьма велики, и вообще я чувствую в себе сильные изменения».

14 августа 1790, Пухбергу:

«Насколько сильно я страдал вчера, так же плохо мне и сегодня. Всю ночь я не мог заснуть от боли. Вчера я вынужден был много ходить, вспотел и незаметно простудился. Представьте себе моё положение: больной, полный нужды и забот. Подобная ситуация препятствует выздоровлению. Через 8 или 14 дней мне окажут помощь, я уверен, однако в настоящее время я сильно нуждаюсь. Не могли бы вы ссудить меня небольшой суммой? Сейчас меня бы это выручило».

Пухберг ссужает. Правда, даёт меньше, чем просит Моцарт, но это лучше, чем ничего. Тем не менее, Моцарт попадает в руки ростовщиков. 1 октября он закладывает всю мебель и выручает 1000 гульденов, которые тратит на поездку во Франкфурт на Майне, где должна состояться очередная коронация монарших особ. Он всё ещё надеется на заказы и на Академии, однако, заказы не поступают (за исключением заказа на траурную музыку для мавзолея фельдмаршала Лаудона, которая вылилась в маленькое Adagio для Orgelwalze), Академия 15 октября не приносит дохода, а та, что запланирована на 17 октября, не состоится вовсе. Гонимый нуждой, Моцарт едет в Майнц, где 20 октября выступает перед курфюрстом Карлом Йозефом в присутствии рейхсвицеканцлера графа Коллоредо и его семейства. Однако фамилия Коллоредо и тут не приносит Моцарту удачи: наградой за усилия стали жалкие 165 гульденов, которые даже не покрыли дорожных расходов.

4 мая 1791 года он даёт свой последний концерт в Вене. Происходит прощание с Гайдном; Моцарт плачет, его теснят тяжёлые предчувствия. Количество написанных сочинений в 1790 году падает, долги растут. Хозяйство прозябает. Констанца снова болеет и лечится в Бадене.

Интересно, кто тут больной? Из двух супругов госпожа Моцарт явно на первом месте.

«Ты спрашиваешь, где я ночевал? – дома. Представь себе, я так хорошо спал, вот только мыши навязали мне свою компанию, и я с ними сильно дискутировал по этому поводу» (25.06.1791).

Невероятно, но парадоксальным образом 1791 год становится самым продуктивным в жизни композитора. Но его самочувствие стремительно ухудшается. Начиная с июня, история вступает в свою заключительную стадию. Всё чаще Моцарт говорит и пишет о том, что его отравили.

Отравили. А к доктору сходить?.. Сдать анализы?.. А в клинику на обследование?.. Не догадались или сознательно избегали?..

Жена болеет, лечится, восстанавливает здоровье на водах, а он всё пашет и пашет, и крутится, как заведённый, и сам загоняет себя в тупик.

«Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?»[25]

В июле 1791-го появляется незнакомец в чёрном, что окончательно сгущает краски и укрепляет Моцарта в его худших подозрениях. Когда 6 сентября его опера «Милосердие Тита» почти проваливается в Праге, он уже почти не удивляется. Императрица (вот сволочь!) называет эту оперу «Немецкой гадостью» («Porcheria tedesca»).

Из письма от сентября 1791:

«Моя голова слаба и рассеянна, незнакомец не выходит у меня из головы. Он стоит у меня перед глазами, он умоляет, он давит на меня и принуждает к работе. Я погружаюсь в неё, потому что работа напрягает меня меньше, чем всё остальное. Впрочем, мне нечего более опасаться. Я чувствую, и не нуждаюсь более в доказательствах, что час мой пробил. Я готов к смерти».

Краски сгущаются, картина болезни становится всё более и более рельефной: боли в спине, матовость кожных покровов, бледность, депрессия, обмороки, нервозность, болезненная подвижность, раздражительность.

«Меня охватывает жуткий холод, причину которого я не могу объяснить», – жалуется Моцарт слуге. В трактире он так долго сидит без движения, что к нему подходит обеспокоенный кёльнер. На вопрос: «Что с вами, господин Моцарт?..» – он обречённо констатирует: «Я чувствую, что скоро вся моя музыка закончится».

Начиная с ноября 1791 Моцарт редко покидает своё жилище. Последний раз он появляется на людях 18 ноября, когда дирижирует своей масонской кантатой К. 623, исполненной по случаю открытия ложи «Ко вновь коронованной надежде». Партитура позволяет увидеть, что почерк Моцарта значительно изменился: буквы уменьшились в размерах (т. наз. «микропатия»), заметны явные нарушения координации, вызванные тремором.

Из письма неизвестному другу по масонской ложе:

«Дорогой брат, вот уже час, как я вернулся домой – с сильной головной болью и желудочными коликами. Я всё еще надеюсь на улучшение, однако, реальность демонстрирует обратное <…>»

С 20 ноября Моцарт больше не встаёт с постели. Руки и ноги отекают, постепенно отёк распространяется по всему телу. Кожа начинает шелушиться, из-за чего ему постоянно меняют ночные рубашки. Тело становится неподвижным, учащаются рвоты. Тем не менее, сознание до последних часов не оставляет его. Он предчувствует близкий конец. «У меня уже вкус смерти на губах», – жалуется он свояченице Софи.

…Судья в изнеможении откинулся на спинку кресла. Чтение так захватило его, что он перестал ощущать реальность: ему казалось, что он сидит у постели умирающего и вместе с ним испытывает все страдания агонизирующего тела.

Внезапно стенные часы у него над головой пробили три раза и запереливались тихой мелодией. Судья вздрогнул и вернулся к жизни. «Чёрт возьми, а ведь Моцарта играют», – с удивлением констатировал он, только что сделав для себя это открытие. Алкоголь давно выветрился из его головы, сознание работало чётко и ясно. Он придвинул к себе телефон и набрал знакомый номер. В трубке послышались долгие гудки: никто не подходил, но потом вдруг что-то щёлкнуло, и хриплый голос отозвался:

– Алё.

– Виталька, это я. Срочно нужен твой совет.

Виталька был его старым другом, а по совместительству хирургом Военно-медицинской Академии.

– Ты хоть знаешь, который сейчас час?

– Да знаю, знаю! Прости, это срочно. Слушай меня внимательно: как ты расцениваешь такие симптомы: рвота, колики по всему телу, тотальный отёк, тремор, чувство холода, обмороки, бледность и матовость кожных покровов…

– Тише, хватит, можешь не продолжать! И так всё ясно. Типичное ртутное отравление.

– Ты уверен?

– На двести процентов.

Судья кинул трубку на рычаг и задумался. Потом вдруг снова набросился на телефонный аппарат и принялся судорожно щёлкать кнопками.

На этот раз трубку взяли сразу.

– Слушаю!

– Саныч, не спишь?

– Да ты что?! Когда это я в такую рань ложился? Я на дежурстве, мы с ребятами в дурака режемся.

– Слушай, хочу спросить тебя: что скажешь по поводу такой клиники…

Он слово в слово повторил свой вопрос. Саныч флегматично дослушал его до конца, потом в трубке послышалось чавканье и бульканье. В морге коротали время за бутылкой виски.

– Ты чего это, Палыч? Уж не на себя ли примериваешь? – наконец откликнулся Саныч. В голосе его прослушивались обеспокоенные нотки. – Ты меня не пужай!

– А в чём дело?

– В чём, в чём, пахнет срачом! Ртутью ты отравился, милый! Где это тебя угораздило?! Ехай ко мне срочно на промывание! Может, ещё успеем спасти тебя от косой!

Судья подобрался, съёжился и некоторое время сидел в кресле смирно. Потом не выдержал и снова схватился за телефон. На этот раз ему не ответили. Он порылся в карманах и достал мобильник.

– Алло, Зинуля, мне срочно нужен твой совет!

– Валентин Павлович, это вы? Так поздно! Что случилось?

– Случилось. Скажи, вот, если бы к тебе пришёл пациент и сказал, что у него колики по всему телу…

– Валентин Павлович, я же стоматолог, откуда я про колики знаю?!

– Да погоди ты! Не перебивай! Дослушай до конца.

Он вновь пустился в подробное описание моцартовской болезни.

– Валентин Павлович, это вы не о Моцарте, случайно?.. Я тут статейку одну недавно прочитала. Так вот, немцы открыли, что чернила, которыми была написана «Волшебная флейта», напичканы мышьяковым порошком. Но вообще-то вопрос спорный: ваше описание укладывается в хрестоматийный пример отравления ртутью. Вы о происшествии на Подъяческой слышали?.. Там на втором этаже какая-то лаборатория базировалась, у них склянка с ртутью разбилась. Верхние квартиры эвакуировали, но было уже поздно: люди наглотались паров ртути и теперь в тяжёлом состоянии. Я вам завтра обе эти статейки перешлю. А ещё я читала…

Судья не дослушал. В голове вдруг всё улеглось и прояснилось. Он вырубил компьютер и отправился спать.