Читать книгу Копия Верна - Группа авторов - Страница 6

На свободу я вышел с чистой совестью и настойчивым желанием выпить. Раз уж я теперь не Алан – побуду немного Бэзом. Тем более, что не все ли равно, в чьем теле напиваться.

В кармане куртки, пошитой в нашем знаменитом тюремном ателье, вместе со справкой об освобождении лежали двадцать долларов, выданных за восьмимесячное склеивание рождественских коробок за вычетом расходов на стрижку, мытье, проживание и питание. Хотя за питание – это грабеж. Оно мне практически не доставалось.

Следуя привычке тщательно изучать документы, я развернул выданные мне бумаги. Так. Бэзил Бенг… год рождения, номер социального страхования… Ага, вот. Адрес проживания. То, что нужно.

Путь до Кирк-тауна, крохотного городишки, расположенного в промышленной зоне в предместьях Марвела, занял полтора часа бодрого шага до автобусной станции вдоль аллей Крокед сквера, Еллоупод сквера, Пичвуд парка и Санрейн сквера, десять минут изучения расписания, пятнадцать минут перекуса в буфете в зале ожидания и часа созерцания мелькающих за окном пейзажей пригородных районов Марвела.

Согласно бумагам, быть Бэзом мне полагалось на Кленовой улице. На редкость говорящее название. Откинув ботинком спланировавший под ноги резной лист, я остановился у небольшого магазинчика. “Хозяйственная лавка Боба”. Здесь точно знают и любят Бэза.

За спиной звякнул колокольчик. Пожилой мужчина за стойкой окинул меня коротким взглядом из-под козырька бейсболки с надписью «Спроси у Боба» и нахмурился.

– Явился?

Я неопределенно кивнул, пытаясь сообразить, как бы выведать у узнавшего меня продавца дорогу до собственного дома. В ответ старик демонстративно подтянул к себе стоявший на прилавке контейнер для податей с надписью «Кирктаунский приют». А потом и вовсе сунул его под стойку и с невозмутимым видом уставился в переносной телевизор.

Я невесело усмехнулся. Ожидания не обманули. Здесь меня, действительно, хорошо знают и по-настоящему любят.

– Эм… мистер… то есть Боб, старина… – начал я.

– Подожди. – Мужчина взял с прилавка пульт, и повисшую тишину разорвал деловитый голос диктора:

– Сегодня ночью в Саутгейтском парке был обнаружен обезображенный труп мужчины. Личность потерпевшего в данный момент устанавливается, но нашему корреспонденту стало известно, что погибший вел бродяжнический образ жизни и последние полгода проживал на улице. Таким образом, можно утверждать, что это уже седьмая по счету жертва так называемого Марвелского потрошителя, нападениям которого до настоящего момента подвергались исключительно представители самых незащищенных слоев населения. Городские власти по-прежнему отказываются комментировать ход расследования и призывают граждан сохранять спокойствие. Однако, неравнодушные жители Марвела продолжают бить тревогу. На улицах города ведется разъяснительная работа. Волонтеры советуют бездомным в темное время суток не ходить поодиночке и не удаляться слишком далеко от социальных учреждений, предоставляющих ночлег для лиц без определенного места жительства.

Марвелский потрошитель? – пробормотал я, ни к кому конкретно не обращаясь. А куда смотрит прокурор Клейман? Министр внутренних дел Уилсон. В конце концов, сенатор… Так, стоп! Какое мне теперь до них дело.

Из динамиков телевизора полилась бодрящая музыка, возвещая об окончании выпуска новостей. Боб застыл со скорбным выражением лица, и я вежливо кашлянул, привлекая к себе внимание.

– А… Кхм… давно это началось?

– Давно или нет, – хмуро бросил тот, убавляя звук, – Но и до нас уже добрались. Две недели назад за старыми бараками мальчишки Джонсонов нашли старика Блума. Говорят, как и у тех первых, что из Нижнего Марвела, в теле ни кровинки. И вместо кишок сплошное месиво вперемешку с какой-то грязью. А через пару дней еще двое бомжей в южном районе Швайзентауна. Тоже выпотрошенные подчистую, как наш бедняга Блум. А животы набиты песком, что твоя боксерская груша.

– М-да. Жаль бедолагу, – сочувственно пробормотал я, пытаясь хоть как-то расположить к себе все больше мрачневшего Боба.

Но тот принялся с таким остервенением перелистывать страницы лежащего на прилавке журнала, что я даже испугался, как бы он не изорвал учетную книгу в клочья.

– Жаль ему. Как бы не так. Тебе с твоим грязным языком до Блума, упокой господь его душу… Это ж какой был человек. Юродивый. За всю жизнь никому слова дурного не сказал. Как только рука поднялась у этого нелюдя. В то время, как всякие проходимцы ходят себе преспокойно по земле, и хоть бы хны. Ни в огне не горят, ни в воде не тонут.

Догадываясь, кого имеет в виду старик, костеря несгораемых проходимцев, я медленно направился к выходу. Ну и черт с тобой. Сам найду дорогу.

Снова оказавшись в окружении приземистых, выкрашенных одинаковой желтой краской зданий, я вдруг поймал себя на ощущении, что попал в какую-то параллельную реальность, выстроенную из детского конструктора Лего. Домишки жались друг к другу, словно зерна в кукурузном початке. А белые решетки низких оградок и крохотных балкончиков в дрожащем знойном мареве казались отлитыми из плавящегося на солнце пластика. Хотя… после окружной тюрьмы не так уж и плохо.

Неизвестно, сколько еще я таскался бы по тротуарам туда и обратно, если бы не сообразил заглянуть в заросший оливами и лимонными деревьями тупиковый проулок. В конце него обнаружился тесный дворик, огороженный все той же белой оградкой. За ней на плешивом газоне громоздилась раскаленная, словно печка, ржавая бочка для дождевой воды. А чуть в стороне, словно не убранные в штиль паруса, неподвижно тлели на солнцепеке развешанные на веревках простыни. Огромные черные пятна копоти под самой крышей, уродующие опрятный, выкрашенный все той же желтой краской фасад, заставили сердце забиться чаще. Ну здравствуй, милый дом.

Милый дом встретил меня тошнотворным запахом гари, смешанным с вонью своих изрядно подкопченных внутренностей. Я долго блуждал глазами по черным головням, над которыми, нежась в лучах солнца, лениво роились мириады прозрачных пылинок. Мне удалось распознать только выгоревший до каркаса холодильник и останки дивана. Судя по всему, именно на нем восемь месяцев назад старина Бэз, упившись до полусмерти, уснул с тлеющей в пальцах сигаретой. Не в силах больше терпеть невыносимую вонь, я бросился вон и, едва ли не кубарем скатившись с лестницы, опустился прямо на крыльцо. Ну что ж, Бэз. Поздравляю, ты редкостный кретин. Как бы ни было уютно в твоей халупе до того, как ты умудрился ее спалить, теперь она совершенно непригодна для жилья.

От невеселых размышлений меня отвлек протяжный скрип и последовавший за ним резкий дверной хлопок. Я с надеждой обернулся на звук, и мой взгляд уперся в ядовитую пурпурную лилию с мохнатыми леопардовыми бородавками на гигантских лепестках. И еще десятки таких же лилий буйно цвели на полинялой зеленой хламиде, драпирующей пышное туловище, судя по внушительным размерам бюста, принадлежавшее особе женского пола.

Я привстал с крыльца, но почтенная леди, едва завидев меня, вдруг шарахнулась в сторону, а в следующую секунду выражение испуга на ее лице сменилось брезгливой гримасой.

– Мэм? – нерешительно начал я. – Прошу прощения мэм, я…

– Бэнг? – недоверчиво проговорила дама и воззрилась на меня полыхающими из-под сложной прически глазами. – Вилку мне в печенку! Бэнг! – Она демонстративно вытерла руки о хламиду и недобро поинтересовалась: – Какого черта ты тут делаешь?

– Э-э… Мэм, – снова растерянно забормотал я. – Я просто хотел…

– Мэм, значит? То была Толстуха Рут, а теперь, значит Мэм! – Пожилая леди еще больше сдвинула брови, отчего лицо ее вдруг напомнило мне почерневшую от времени древнюю маску бога войны ацтеков. Когда-то давно такая висела на стене в библиотеке моего отца, уважаемого мистера Дрейка Верна. – Ты говоришь мне Мэм? Неужели в тюрьме тебя научили манерам? Вот уж ни за что не поверю!

Женщина уже взялась за ручку двери, намереваясь уйти, но я успел перехватить ее за руку:

– Мэм, постойте, умоляю! У меня небольшие проблемы с памятью, и я хотел бы задать вам несколько вопросов…

– Ты? Ты смеешь задавать мне вопросы? Да как ты посмел даже открыть свой рот, чтобы заговорить со мной? Как ты посмел вернуться сюда после всего, что сделал? Да мы день и ночь молились, чтобы ты поскорее сдох в своей каталажке. О, Дева Мария! Как я молилась! О, милосердный Иисус и пречистые Архангелы! Защитите нас от этого бесовского отродья! О, Пресвятой Гавриил! Не допусти до греха моего старого Дюка!

Поняв, что светской беседы не получится, я уже хотел было ретироваться. Но в это время над головой хлопнула оконная рама, окутав меня умопомрачительным запахом свежеиспеченной сдобы, и из окна высунулось бледное создание.

– Мам, кто это?

– Засунься обратно, это ублюдок Бэз приехал.

– О, господи! – Испуганно воскликнуло создание и тут же скрылось за занавеской. А мать, тем временем, принялась теснить меня к калитке, продолжая неустанно поминать святых и грозить расправой своего старого Дюка.

– Да куда же мне прикажете идти? – Не отступал я. – Я отсюда с места не двинусь, пока вы мне не объясните, что…

– А ты мне не угрожай! – возмутилась соседка. – Если не хочешь загреметь еще и в долговую тюрьму, лучше убирайся по добру, по здорову и никогда больше не возвращайся. Из нас всех и так законники едва душу не вытрясли. Весь дом перевернули вверх дном! Черт знает, что искали, не иначе твои вонючие подштанники, потому что больше с такого ничтожества и взять-то нечего.

– Хорошо, хорошо, я уйду! Но сначала скажите, где моя мать? Или отец? У меня вообще есть мать? Или хоть кто-нибудь, кто не начнет биться в истерике при одном моем появлении?

– Мать? И ты еще смеешь спрашивать про мать? Да как твой поганый язык…

– Да послушайте же! Я потерял память. Поэтому если вы хотите, чтобы меня загрызла совесть, сначала придется мне объяснить, за что она должна меня грызть.

– Ах ты память потерял? – Недобро сощурилась Рут. – Что ж, умно, Бэз. Очень умно! Ну ничего. Толстуха Рут тебе напомнит. Так о чем ты хочешь узнать? М? О том, как запер свою мать в какой-то занюханной богадельне? Да о скотине, предназначенной на убой, заботятся лучше, чем там о несчастных стариках. Или о том, как мы каждую неделю просили тебя съездить к ней, чтобы она хоть разок увидела крошку Бэза перед смертью? Или о том, как она плакала у меня на груди и просила позаботиться о ее заблудшем сыночке после ее смерти? А может о том, как впервые за полгода ты все-таки удосужился навестить старушку Марлу чтобы прибрать к рукам деньги, которые мы собрали, чтобы облегчить ее последние дни? А вот у меня есть еще одна история про то, как ты…

– Все-все. Хватит! – запротестовал я, не в силах больше слушать сыплющиеся на меня градом ужасные обвинения. – На сегодня с меня хватит ваших историй. Задам последний вопрос и уйду.

– Да кто б тут с тобой еще разговаривал! Слишком много чести! А наш добрый лендлорд, господин Суджи, дай бог ему здоровья, уж сколько он терпел твои безобразия! Давно пора было гнать тебя в три шеи, так он все терпел ради твоей бедной матушки, упокой господь ее душу! А как только страдалица преставилась, так мистер Суджи велел тебе передать, если ты здесь появишься, что на тебя уже заведено дело о возмещении ущерба за поджог! Плюс долг за аренду за четырнадцать месяцев! Так что недолго тебе на свободе гулять! Платить-то нечем, так что пойдешь снова к своим дружкам в каталажку.

– Где я работал? – продолжал настаивать я. – У меня ведь была хоть какая-то работа? На что-то же я жил? Скажи, и ты меня здесь больше не увидишь.

– В баре через два квартала твоя работа, – раздраженно ответила Рут. – Во всяком случае именно туда ты таскался каждый божий день. Иные работяги на таро-комбинат ходят не так регулярно, как ты к Вилли. Уж не знаю, где ты брал денег. Но такой проходимец никогда не упустит случая поживиться за чужой счет.

Вот как. Я не только маргинал, но еще и мерзавец, – дошло, наконец, до моего сознания. Милое сочетание. Так вот почему никто не пришел ни на заседание суда, когда меня приговаривали к заключению, ни в тюрьму, где я заживо гнил, как выброшенный на помойку отброс. Не-ет, Бэз. Ты не подобный эфиру фантом, появившийся из ниоткуда. Ты просто первостатейная мразь, с которой зазорно даже здороваться, не то, что иметь дело.

А Рут все не унималась. Но посреди очередной гневной тирады лицо ее вдруг удивленно вытянулось, и она торопливо осенила себя крестным знамением. Проследив за ее взглядом, я увидел направляющегося к нам по проулку человека ничем не примечательной наружности, если не считать надвинутой на самые брови армейской кепки с тускло поблескивающей над козырьком металлической эмблемой Конфедерации.

– Тьфу ты! – Сплюнула Рут, как только незнакомец подошел поближе. А потом снова сдвинула брови:

– Во-от, значит, как. И дружок твой тут как тут. То год носа не показывал, а как ты явился, так и он следом.

– Дружок? – переспросил я, пристально вглядываясь в нового старого знакомого.

– Ты глянь-ка! – возмущенно повысила голос Рут. – Это ж твоя шапка на нем, а Бэз? А я уж думала, у меня в глазах двоится. Вот проходимец! Ты что ж, стервец, пока собутыльник твой в тюрьме сидел, обокрасть его успел? Или в сумасшедшую восьмерку выиграл? И как только земля таких носит… А впрочем, вы друг друга стоите, вон даже и с лица не отличишь – один другого синее.

– Думай, что говоришь, старая кошелка! Джимми сроду чужого не брал, – заметил парень, взглянув на меня бойкими, подвижными глазами. И тут же на лице его появилось некое подобие улыбки.

– Бэз, приятель, рад тебя видеть.

– Ну хоть кто-то мне тут рад. – Я сделал шаг навстречу незнакомцу и протянул руку.

Джимми ответил вялым рукопожатием.

– Как на счет обмыть твое возвращение у Вилли?

Я бросил прощальный взгляд на дом, но он ответил мрачным молчанием. А соседка лишь в сердцах махнула рукой. Подхватила с крыльца пластиковый таз и, прошествовав мимо, принялась срывать развешанные на веревках простыни.

Мы последовали в сторону “Хозяйственной лавки Боба” к располагавшемуся по соседству бару.

– Я угощаю. Вилли! – бросил Джимми приземистому мужчине за стойкой. – Смотри, кто к нам вернулся.

– Привет, Бэз. – Мужчина хмуро кивнул и вернулся к протирке стаканов.

– Так ты украл мою кепку или все-таки выиграл? – спросил я у Джимми, когда нам подали выпивку.

– Ты что? В бешеной восьмерке на третьей раздаче ты вышел с валета, и кепочка тю-тю. Неужели не помнишь?

– Помню,– заверил я, поднося к носу стакан. От резкого запаха защипало в глазах.

– Чертовски рад, что ты снова на свободе, Бэз.

Я сделал глоток самого омерзительного в своей жизни виски и попытался изобразить на лице улыбку:

– А уж как я рад.

– Есть выгодное дельце. – Понизив голос, склонился ко мне Джимми. – Питейный магазинчик старого Тони Беннета на углу безымянного переулка и Тейлор стрит. Ты знаешь это место. Тихое, как спальня крошки Бэтси. Никакого риска.

– Погоди, ты хочешь чтобы я…

– Дело верное, – успокоил Джимми, гипнотизируя меня взглядом. – Две сотни твои. Ты только подверни замок и выгрузи поддоны. А дальше уж можешь не беспокоиться. Я довершу остальное.

Я вспомнил, что когда бродил по Кирк тауну, мне действительно попадался небольшой магазинчик под вывеской “Погребок Тони”. Конечно, элитные вина в здешних местах вряд ли пользовались бы спросом, но даже самый бюджетный ассортимент винной лавки должен был исчисляться тысячами долларов.

Недорого же ты ценишь мою работу, дорогой Джимми.

– А, впрочем, если тебе не нужны деньги… – С деланным равнодушием пожал плечами мой заботливый друг, откидываясь на спинку стула.

– Нужно оценить менеджерские риски и продумать диверсификацию ожидаемой прибыли, – машинально произнес я, вертя в руках стакан.

– Что?

– Прости, Джимми. Мне на киче совсем отбили голову. Ты прав. Дело стоящее.

А кстати, ты сам давно после последней отсидки?

– Я? Да бог пока миловал.

Ну еще бы. В моем деле ни слова о верном подельнике и сбытчике краденного Джимми, черт, как там тебя? Похоже, за наши общие дела сидел я один.

– Верное дело, это я тебе говорю, – продолжал тем временем убеждать Джимми. – Девки и выпивка, как обычно, за мой счет.

Я опрокинул в себя оставшуюся в стакане жидкость и с отвращением поморщился.

Мало того, что ты животное на низшей стадии развития, милый Бэз. Так ты еще и животное абсолютно безмозглое. Любая дрянь вертит тобой за стакан виски и пару дешевых девок.

– Ну что, по рукам? – Не отставал Джимми.

– Я и сам вижу, что дело плевое. – Пришло время отделаться от перспективного партнера. – По рукам. Завтра обсудим подробности. А сейчас мне пора. Нужно выспаться.

Опрокинув еще по стаканчику за успех будущего предприятия, мы вышли из бара. Солнце уже клонилось к закату, но наступившие сумерки не принесли с собой даже слабого ветерка. В неподвижном воздухе стоял удушливый аромат прелой листвы и магнолий.

– Ну тогда до завтра. – Протянул руку Джимми.

Откуда-то справа вдруг раздался визг тормозов, и из-за угла вынырнул серебристый седан. Не сбавляя скорости он пролетел по проулку и резко затормозил в каких-то паре метров от входа в бар. Мы так и застыли с протянутыми друг другу руками.

– А это что еще за фифа? – спросил Джим, первым приходя в себя. – Интересно, что она тут забыла?

За рулем автомобиля сидела блондинка лет тридцати пяти, в идеально круглой кичке и темном офисном пиджаке, из лацканов которого выглядывал белый воротничок. Джим был прав – вряд ли эта бизнес-леди приехала в наше захолустье прямиком с Ротшильд-стрит чтобы навестить родственников. Не иначе, заблудилась.

Автомобиль снова зашуршал шинами и начал медленно пятиться в сторону выезда из проулка.

– Что она делает? – С недоумением посмотрел на меня Джим. – Вот курица! Кто так паркуется?

С этими словами Джим направился к машине, делая на ходу знаки руками, которые, судя по всему, должны были помочь водительнице вырулить на предназначенный для парковки пятачок. Автомобиль снова остановился. Колеса медленно повернулись вправо, затем влево, словно сидящая за рулем женщина никак не могла определиться с нужным направлением.

И вдруг машина резко сорвалась с места и двинулась прямо на размахивающего руками Джимми. Послышался глухой удар. Одновременно с этим коротко и страшно взвизгнул из-за спины чей-то женский голос. И только что маячивший в проулке Джимми вдруг исчез, будто и не было.

Несколько бесконечных секунд я смотрел на неподвижный автомобиль, не понимая, куда делся Джим, пока не заметил, наконец, армейскую кепку, лежащую на асфальте возле выхлопной трубы.

Шапка Бэза, – прошептал я, сам не понимая, к чему. Какая-то неоформившаяся мысль мелькнула в голове и тут же исчезла, оставив после себя ощущение удушья.

Я, сломя голову, бросился в проулок. Господи! Он ведь жив? Пожалуйста, пусть он будет еще жив. Но в сидящую за рулем женщину, казалось, вселился сам дьявол. Во всяком случае, в тот момент это казалось мне единственным объяснением, почему только что сбивший человека автомобиль снова ожил и, зловеще урча мотором, медленно пополз назад.

От открывшейся глазам картины, к горлу подкатила тошнота. Джимми лежал на асфальте с раскинутыми, словно для последнего объятия, руками. Голова, чуть склоненная набок под каким-то неестественным углом, конвульсивно подергивалась, а залитое кровью лицо походило на сердцевину разломанного граната.

Серебристый седан, скрипнув шинами, снова двинулся вперед, с омерзительным чавком сминая лежащее на асфальте тело. Громкий хруст ломающихся костей прошил меня до самого желудка, вызвав очередной рвотный позыв. Зажав рукой рот, я уставился через лобовое стекло прямо в лицо управляющей машиной психопатки. Женщина скользнула по мне равнодушным, но совершенно осмысленным взглядом, и снова устремила глаза на дорогу. Весь ее вид выдавал крайнюю степень сосредоточенности, и мне вдруг пришло в голову, что с таким выражением она могла бы составлять аудиторские заключения.

Автомобиль тем временем снова пришел в движение. Вырвавшись из оцепенения, я бросился к водительской дверце, с силой рванул ее на себя и запрыгнул в салон, едва не угодив при этом ногой под колесо.

Сидящая за рулем женщина даже бровью не повела. Не отрывая неподвижного, словно у рептилии, взгляда от лобового стекла, она опять тянулась к коробке передач чтобы в очередной раз включить заднюю скорость.

Я со сдавленным вскриком перехватил ее руку и оттолкнул от рычага. Женщина покачнулась. А потом медленно повернула голову и вопросительно посмотрела на меня:

– Что вы делаете?

– Я? Вы спрашиваете меня? – заорал я ей прямо в лицо. – Это что вы делаете?

– Вы мне мешаете, – холодно отчеканила она. – Я должна довести это до конца.

– Это? Вы в своем уме? Что это?

– Что? – Женщина сдвинула тонкие брови. – Я… не знаю. – В глазах ее на секунду промелькнула растерянность, но лицо тут же снова приобрело сосредоточенное выражение. Машина оглушительно взвыла на холостых оборотах, давая понять, что спятившая леди просто так не остановится. И тогда мне не оставалось ничего другого, как обезвредить ее несильным, но эффективным ударом в висок.

Вытащив блондинку из салона, я уложил ее рядом с телом Джимми, прямо на пропитавшийся кровью асфальт и попытался нащупать под белоснежным воротничком пульс. Все-таки бить безоружную женщину совсем не то же самое, что лупить по мешкам с песком под бдительным оком досточтимого сенсея. Скверно будет, если я перестарался.

– Полиция… Кто-нибудь! Вызовите полицию…

Я медленно поднял голову и столкнулся взглядом с широко раскрытыми глазами Вилли. За его спиной, нервно теребя ворот футболки, маячила какая-то ярко накрашенная девица, видимо из посетительниц бара.

Полиция… – отстраненно подумал я, поднимаясь на ноги. Ну, конечно. Только полиции мне еще и не хватало. Вилли перевел ошарашенный взгляд с моего лица на лежащие в луже крови тела. Покачнулся. И протянул ко мне руку, не то ища поддержки, не то в попытке задержать. И тогда я с силой оттолкнул его и бросился прочь.

Бежать. Бежать из этого проклятого города! Бежать от карающих мечей пречистых Архангелов и от огненных стрел своих собственных демонов. От старого Дюка и от доброго лендлорда Суджи. От распластанного на асфальте Джимми и, наконец, от самого себя. Беги, Бэз. Беги! А я посмотрю, надолго ли тебя хватит.