Читать книгу Чудо, тайна и авторитет - Группа авторов - Страница 11

– Вставай, братишка! Уже семь.

Наташа будит меня так рано, и я ворочаюсь, не желая вставать, а потом подскакиваю как по щелчку. Как это – семь? Как это – вставай?

Оглядываюсь – я лежу на диване, у нее дома. Не могу вспомнить, когда я вернулся сюда из ДК. Выдыхаю, страх сменяется радостным облегчением – тем самым, которое освобождает от ночного кошмара. Это был просто сон… Но какой же, сука, реалистичный.

– Бутерброды и чай на столе. Не забудь сменить повязку, – предупреждает меня Наташа. – Если будешь выходить, запасной комплект ключей на трюмо.

– Доброе утро, спасибо, – я едва успеваю поблагодарить ее, как она уже закрывает за собой дверь. Не успеваю даже окликнуть. Вроде бы я хотел ее о чем-то спросить… Да и ладно, все равно не помню, о чем. Значит, дело неважное.

Заботливая сестра приготовила мне прекрасный завтрак. Радио бурчит новостями, теперь не раздражает. Видимо, я взрослею. Или старею.

Громыхающий автобус постепенно затихает, удаляясь. Я слышу, как он уезжает, через открытую форточку.

Сегодня в моих планах – знакомство с местными жителями. Не может быть, чтобы все на стройке вкалывали. Старики должны оставаться, а где их искать? В нормальных городах и деревнях они сидят на каждой свободной лавочке, обмениваются новостями. Но здесь… Я ухмыляюсь своей догадке.

В магазине, конечно. Элементарно.

Кто знает, из меня мог бы действительно выйти неплохой следователь.

Меняю повязку, отмечаю, что рана хорошо затягивается. Довольно ухмыляюсь – на мне заживает, как на собаке.

Утренний поселок смотрится иначе, чем ночной. Хотя, если не считать вчерашний сон, что я в нем видел? Теперь Доброе не стремится напугать меня темными углами, куда не проходит лунный свет. Теперь оно стремится высосать мне всю душу – настолько тоскливо выглядит окружение.

Насквозь проржавевшая гнутая лестница на детской площадке. Качели, торчащие из густой плотной травы. Сломанный грибок над песочницей, смутно угадывающейся в виде зеленого холмика. Напоминает старую заросшую могилу. Трудно поверить, что здесь когда-то играли дети.

Асфальт на центральной улице в рытвинах, кое-как засыпанных мелкими камнями и битым кирпичом. Эти дыры уплотнены почвой, из которой торчат робкие травянистые побеги. Дорога разрушается сама по себе, от времени – автомобили по ней ездят очень редко. Тротуар выглядит не лучше – кое-где он вздымается слоями, обнажая глубокие трещины, занятые вездесущим одуванчиком.

Самое тяжелое впечатление – от панельных домов. Отдельные из них – мрачные, пустующие, заросли бурьяном практически по кругу. Где-то совсем нет окон, где-то они разбиты или треснуты. Кирпичные дома кое-где покрыты зеленоватым мхом, панельные местами лишились облицовочной плитки. Внизу у стен лежат ее мелкие квадратики. Помню, я в детстве их собирал и очищал от цементного раствора. Коллекционировал. Иногда даже тайком выковыривал из стен перочинным ножиком, когда попадались особенно симпатичные. Это только издалека кажется, что они все белые. При ближайшем рассмотрении внимательный ценитель заметит немало нюансов окраски и узора.

Кажется, что людей в Добром вовсе нет. Я даже голосов не слышу. Никаких пьяных подзаборных матерных воплей, стука домино, бормотания бабок на лавках у подъездов. В Энске они повсюду сидят, прямо с утра.

Серое угрюмое небо не обещает ни дождя, ни солнца, но своей унылой белизной нагоняет на меня еще большее уныние.

Решаю просто идти куда глаза глядят. Доброе не настолько большое, чтобы заблудиться. За час я здесь все обойду, даже неспешной хромающей походкой.

Стук шагов звонко отдается от окружающих стен, порождает эхо, резонирует и усиливается. Если здесь есть живые люди, они меня точно слышат.

Но часа бродить не требуется. Я нахожу гастроном неподалеку от центральной площади.

Когда вхожу, надо мной звонит колокольчик – надо же, как в Америке. Из-за прилавка на меня удивленно смотрит полная старушка, отложившая в сторону «Спид-инфо». Какая современная бабулька. Ладно, насчет старушки перебор – томная мадам скорее бальзаковского возраста. Я знаю отдельных ценителей таких женщин, но все же меня тянет на тех, кто помоложе.

На обложке «первой эротической» громкий заголовок – «Ласки римских пап». Заметив направление моего взгляда, продавшица прячет срамную газету.

– Доброе утро! – я улыбаюсь до ушей, стараясь произвести хорошее впечатление. Продавщицы в сельских магазинах – как бабки у подъездов, все знают. Будь менты поумнее, содержали бы их на зарплате.

– Доброе утро, молодой человек. А вы чей будете?

Едва не ответил «с какой целью интересуетесь?». Надо бы отвыкать от подобных рефлексов.

– Наташки Жемчужной брат. Знаете ее?

– Знаю, знаю. Не похож ты на нее, добрый молодец.

– Мы сводные, не родные.

Она машет рукой – мол, ври да не завирайся.

– Напрасно стесняешься, дорогой. Девушка она хорошая, хоть и не русская. А то, впрочем, и неважно. Никто вас не осудит, и скрывать ваши отношения незачем.

Меня забавляет ее однозначный вывод, и я решаю ее не разубеждать. Мне нужно в доверие втираться, а не убеждать незнакомых людей в их неправоте.

– Я вот прикупиться зашел. Да негусто у вас.

– А что вам, городским, еще надо? Хлеб есть, свежий, четыре дня лежит. Окорочка – вот, пожалуйста…

Я смотрю на витрину – замороженные окорочка свалены в большую кучу, здоровенные и желтые. «Ножки Буша», мать их.

– А наши есть? – спрашиваю.

– Смеешься?

– Понял, – вздыхаю. – Просто сестру травить не хочу.

– Какие мы нежные. Ну, тушенку возьми или сайру. Сгущенка есть. Макароны, крупы, рис. Молоко сухое бери, кашу сваришь.

– А есть что-нибудь… ну, особенное? Мне бы рыбки.

– Есть камбала.

– Я имел в виду, красную.

– Горбушу через месяц должны завезти, могу отложить.

Через месяц я надеялся быть уже в Энске, и Наташу туда отвезти. И нормальной рыбой красной накормить – форелью или семгой.

– Ладно, так и быть…

Я закупаюсь на неделю вперед. Пельмени, камбала, консервы… Хочу порадовать Наташку – она наверняка слишком экономит и плохо питается.

– Еще бы пакет, – прошу я скромно, но продавщица только хмыкает в ответ.

– Ну ты даешь, дорогой. Откуда ж у нас тут пакеты? Вот, авоську возьми. Завтра вернешь.

Запихиваю продукты в перештопанную сетчатую сумку. Игнорирую попытки заговорить мне зубы, разузнать всякое… Сухо прощаюсь и выхожу обратно, в серое бетонное одиночество.

Наверно, в этих панельках есть и живые люди. Старые, больные, шаркающие в пустой квартире одинокие старики и старухи. Страшно быть старым. Я гоню от себя эту мысль, но она настырно стучится в мою голову.

Придет время – и мне ничего не станет нужно, кроме тишины и покоя. Не захочу женщину, не захочу что-нибудь отметить с пацанами, не захочу видеть собственных детей. У меня нет, но я думал завести одного-двух, когда женюсь. Сейчас оглядываюсь и думаю – зачем?

Я думаю, что никогда не буду жить в подобном месте долгое время, но ведь и жители Доброго вряд ли рассчитывали оказаться посреди разрухи и нищеты. Кто сказал, что через десять лет Энск не будет таким? Иркутск? Есть принципиальная разница?

Мои дети будут вкушать то же дерьмо, что и я. Может, и похуже. Что я им дам? То, что мне не дали?

А меня ведь мать очень любит. Она всегда заботилась, и что – помогло это? Я так хотел вырваться из ее ласковых объятий, теперь вот пашу на отмороженных, конченых. Как я буду свои детям объяснять, кто я такой и почему нельзя такими быть? А если моя дочь на панель пойдет? А если сын сторчится?

А самое плохое – даже если они вырастут умными, красивыми, добрыми, они все равно умрут. Как я, как Наташка, как каждый на свете человек – от алкаша до президента (впрочем, в нашем случае одно другому не противоречит). И зачем тогда это все – маленькое счастье встанет на свои неуклюжие ножки, вырастет, выучится, женится и разведется, снова женится, состарится, тоскуя, и умрет в одиночестве. Это чушь, что вокруг нас окажутся любимые люди в последний момент, подадут воды и так далее. Даже если в твою последнюю минуту вокруг будет сто человек твоих детей и внуков – умрешь в одиночестве. Одиночество – это последнее, что мы чувствуем.

Дети? Черт. Вот я тупой! Плюю себе под ноги и возвращаюсь назад в магазин. Философия – это точно не мое. Я человек дела, и у меня как раз есть такое.

Снова над головой звонит колокольчик, возвещая о приходе клиента.

– Что-то забыл, дорогой? – удивляется продавщица, возвращаясь из подсобки.

– Да нет. Я вот чего хотел спросить… У вас тут совсем детей нет?

– Сам посуди – откуда? А тебе зачем дети?

– Незачем. Просто как-то тихо – в Энске-то детей полно, все дворы забиты.

– Так тут не Энск.

– И никто даже в гости не приезжает?

– Только на выход. У кого дети были – все уже выехали.

– Оно и правильно, пожалуй. Значит, Наташа ошиблась… – медленно разворачиваюсь, делаю вид, что собираюсь уходить.

– А что Наташа? – продавщица жадно глотает крючок.

– Она говорит, живет еще ребенок тут. Какой-то Юра… То ли Дивов, то ли Чудов. Не помню.

– Дивов. Сестра твоя совсем заработалась. Выехали они уже. И слава Богу. Хорошая семья, интеллигентная. Нечего им тут делать.

– Понятно. Ну, спасибо, было приятно поговорить. Меня, кстати, Женя зовут.

– Любовь Павловна.

– Любовь – прекрасное имя, – подмигиваю, но не ухожу. Наружу просится еще один вопрос, не имеющий отношения к делу. А, может, и имеющий.

– А у вас ДК еще работает? – спрашиваю.

Любовь Павловна крутит в ответ пальцем у виска.

– Ты как будто с другой планеты, – говорит она.

Не знаю, иногда мне кажется, что так и есть.

– Просто увидел здание, стало интересно. Оно вроде не так плохо выглядит.

– Видать, увидал издалека. Вот в семидесятых – да, выступали люди. Даже «Лель» приезжала.

Ух ты, действительно, большая группа. Сейчас, конечно, все уже не то. Прощаюсь и теперь уже с концами выхожу. Но возвращаться домой не спешу. На другой стороне центральной площади серой громадиной стоит дом культуры. Подхожу поближе. С какого-то момента нога сама собой начинает болеть сильнее, шаги становятся реже и неувереннее. Над входом ДК гордо и величественно закреплены крупные красные буквы: «Шахтер».

Мне становится не по себе. Фасад здания очень похож на тот, что я видел во сне. Это пугает – я ведь здесь все-таки не был раньше.

Или был?

Ну, если был… Найду следы.

Толкаю входную дверь. Вроде бы скрипит иначе, не так, как во сне. А, может, мне просто хочется в это верить. Внутри светлее, свет проникает через окна. Я замечаю раздевалку, вроде бы ночью ее не видел. Впрочем, я не имел возможности хорошо осмотреться. Крючки для одежды отсутствуют – все отодрали.

Пол выглядит относительно чисто. Но это не удивительно – стекла в окнах в основном целы, откуда грязи наметать?

Пол могли отмыть.

Зачем?

Чтобы замести следы, очевидно.

Ставлю авоську у входа, чтобы не мешала, и подхожу к большой двери в концертный зал. Она открывается тяжело, пружины сильно сопротивляются. На этот раз мне нужна не маленькая щель, чтобы проскользнуть внутрь. Я хочу открыть двери нараспашку, чтобы впустить в помещение максимальное количество света.

Вздох облегчения вырывается сам собой. Конечно, это был сон – все выглядит совсем по-другому. Доски на полу сцены потемнели от сырости, никаких красных кулис.

Никакой крови.

Выхожу из ДК, не забыв прихватить продукты, уже с другим настроением. По дороге заворачиваю к одинокому телефону-автомату. Вместо оскорбительной надписи в адрес неизвестной Олеси – приклеенная бумага с коротким сообщением: «Автомат не работает!». Поднимаю трубку, убеждаюсь, что это и в самом деле так – телефон молчит.

Значит, все сон, и даже звонок Егорову. Вот и хорошо.

Возвращаюсь домой, решаю пожарить рыбу. Хорошо, что не забыл купить подсолнечное масло, так и знал, что у Наташи его не будет. Она предпочитает варить – говорит, оно для здоровья полезнее. Может, и так, но поесть хочется прежде всего вкусно.

Нормальной антипригарной сковороды, типа «Тефали», у сестры нет, приходится использовать обычную чугунную. Готовлюсь к тяжелой битве за ужин. Когда мама на такой жарила, у нее ничего не пригорало – ума не приложу, как она этого добивалась.

После чистки, обваливаю плоскую рыбину в муке, но на скворчащую сковороду положить не успеваю. Меня прерывает стук в дверь. Раздраженно выключаю электроплитку, иду открывать – мне боятся и скрывать нечего. По крайней мере, надо соответственно себя вести.

На пороге стоит необычный гость – сухой старик, лет на шестьдесят-семьдесят.

– Чем могу? – спрашиваю. Фартук со следами муки не снял, демонстрирую таким образом гостю – он явился не вовремя.

– Добрый день. Вы, как я понимаю, Евгений – брат Натальи Бахтиевны, – он говорит, словно допрашивает.

Я киваю. Удивляюсь про себя – ничего себе здесь скорость распространения слухов. Прямо световая.

– С кем имею честь? – спрашиваю. Войти деда не приглашаю.

– Александр Викторович меня зовут. Не пригласишь?

Начал тыкать. Ощущаю в нем что-то ментовское.

– Да мы вроде вас не приглашали.

– Ну и не надо. Я и так скажу, что хочу. Только ты меня выслушай, сынок. Хромаешь ты странно. Как будто подстреленный.

Ишь ты, внимательный какой. Сохраняю каменную морду, но поневоле начинаю паниковать.

– Это только так кажется, – отвечаю.

– Да мне все равно. Меня это не касается, если… – он делает ударение на «если». Шантажист хренов. – …если ты здесь не задержишься дальше сентября. Занятия у сестры начнутся – уезжай в Энск вместе с ней.

– А то что? – спрашиваю. Пытаюсь делать вид, что дед меня не пугает. Хотя вообще-то пугает.

– А то меня начнет касаться. И тебя тоже. Нечего тебе в Добром делать, и Наталье Бахтиевне, в общем-то, тоже.

Я и так не собираюсь здесь задерживаться. Но я ненавижу, когда на меня давят.

– Это ее дом. Имеет право.

– Это дом ее приемной матери. Разумеется, она имеет право… Но ты сам подумай – что молодой девушке делать в этой дыре?

– Строить новую жизнь, – говорю. – У вас же тут стройка века.

Старик только фыркает. Очевидно, он не верит в успешность этой затеи.

– Я все сказал, парень. Привет сестре передавай, мы с ней хорошие друзья… – старик повел носом. Почуял запах подсолнечного масла. – Рыбу будешь жарить? Не забудь сковороду с солью прокалить, чтобы не пригорало. Бывай, парень.

Странный он какой-то. Но про сковороду он хорошо напомнил, мать так и делала. Закрываю дверь, возвращаюсь на кухню. Сливаю масло, покрываю днище сковороды солью, стараюсь все сделать, как мама – и на удивление хорошо получается! Сварил к рыбешке макароны – отлично, ужин для уставшей после работы сестры готов.

Так вот, значит, что примерно чувствуют женщины, готовящие для своих мужей в конце трудового дня. Приятное чувство… Смесь усталости и удовлетворения от выполненного долга. Женщиной быть хорошо – знай себе готовь и убирай, да и вся премудрость. Мужчина – другое дело, он хозяин семьи, он должен думать, как жить дальше.

Усмехаюсь. Главное, когда у меня баба будет – ей такое не ляпнуть, а то обидится, и тогда мне не скоро перепадет.

До прихода Наташки еще есть немного времени. Скучаю, решаю порыться в ее вещах. Мало ли, найду что-нибудь интересное. Главное, аккуратно, чтобы сестра не заметила.

Прекрасной находкой меня радует первый же ящик в зальной стенке

Видеомагнитофон. Чудо советской инженерной мысли, «ВМ-12». Мама купила году в девяносто втором, а сейчас Наташка перевезла сюда, не поленилась. И не тяжело ей было из Энска тащить… Если бы я дома жил, ни за что не отпустил бы с видаком.

Здесь же стоит башня видеокассет, на каждой записано по два, а то и по три фильма. Отлично. Можно обсмотреться. И чего она видик спрятала, вот же телек, подключай и радуйся. Наверно, не разобралась. Ну, женщина есть женщина, дело такое.

Разбираю эту кучу, читаю наклейки на боковой стороне кассет с набитыми на печатной машинке названиями.

ТЕРМИНАТОР 1, 2. /А. ШВАРЦНЕГЕР/

БОЕВИК, ФАНТАСТИКА,

ЧУЖОЙ. ЧУЖИЕ. /реж. Д. КЕМЕРОН/

УЖАСЫ, ФАНТАСТИКА.

Ну это понятно, классика. А вот это интересный экземпляр… И вместо печатной машинки – компьютерный шрифт, не поленились распечатать на принтере. Черными буквами на цветной ярко-красной бумаге. Наверно, чтобы было заметнее.

ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ (Эротика, детектив)

ЩЕПКА (Детектив, эротика)

(Шерон Стоун).

Интересно, Наталья смотрела эти фильмы? Усмехаюсь – она что, маленькая? Конечно, смотрела. Перебираю кассеты дальше. «Унесенные ветром» – эта затерта до дыр, мать с сестрой постоянно пересматривали. Бабский фильм, мне не нравится. «Роман с камнем», «Жемчужина Нила», приключения, М. Дуглас. Сойдет. «Демоны 1», «Демоны 2», суперкрутой мистический ужас Д. Ардженто». Ну-ну. Ничего так, но на «суперкрутой» не тянут. Вот «Вой» или «Зловещие мертвецы» – другое дело. Все же не зря их «Сектор газа» воспел, настоящая классика.

Щелкает замок входной двери, я иду встречать сестру. Она выглядит уставшей. Отлично – тем сильнее она обрадуется ужину. В ее руке пакет… Интересно, что в нем?

– Добрый вечер, – она приветствует меня с улыбкой, разувается и достает из пакета литровую банку, плотно набитую кусками мяса среди белого жира. – Это тебе гостинец, от Эрхана. Передает привет, приглашает в гости.

– Кто это? Жених?

– Нет. Просто приятель. Он любит охотится, мямо сам тушит и консервирует. Это лось.

Теперь эта банка интригует меня гораздо сильнее. Лося я еще никогда не пробовал.

– Блин, а я тебе костлявую камбалу пожарил, – расстраиваюсь я. – Придется тушеночке подождать.

Сестра смотрит на меня как-то странно, а потом подходит и нежно обнимает.

– Спасибо за заботу, братик.

– Какой я тебе братик? Я же старше…

– Все равно…

– Слушай, тут ко мне какой-то дед заходил. Просил передать тебе привет. Сказал, что знает тебя.

Наташа переспрашивает:

– Такой странный, да? Знаешь, как это, – она щелкается пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово. – Сухой. Сухарь.

Пожалуй, слово действительно подходящее.

– Наверно, он. Просил меня уехать вместе с тобой в сентябре.

– Да, это Чепиков, наверняка. Всегда всем недоволен и прямо жаждет, чтобы поселок опустел. Хотя ему-то какая разница? Ты с ним поосторожней, – предупреждает она.

– Почему?

– Он из безопасности. На пенсии, но душой еще служит.

Ухмыляюсь. То-то я почуял мусорской аромат… Правда, он не мент, а из гэбни – но хрен редьки не слаще.

Наташа проходит в зал, обращает внимание, что я достал видеомагнитофон и кассеты.

– Мог не доставать видик, он, похоже, сломанный.

– А что не так?

– Я пробовала настраивать, но только черно-белым показывает. В принципе, можем и так посмотреть.

– А ты на каком канале настраивала?

– На шестом.

– Эх, ты, глупенькая ты моя. Балда. У него же цветная кодировка «Пал-секам»! Нужно к правильному каналу подключать. У тебя инструкция от телевизора есть?

Наталья расстроена и качает головой.

– Ничего. Ты иди кушай, я настрою.

Пока сестра переодевается в домашнее и ужинает, я вступаю в противостояние с отечественным чудом техники под названием «ВЭЛС». Нажимаю на коробочку с шестью кнопками, и она послушна выскакивает из корпуса, обнажая регуляторы для настройки каналов. Путем последовательного перебора выясняю, что цветной декодер у телевизора подключен к пятой кнопке. Обидно, я перебирал, начиная с первой. Терпеливо возвращаю назад сбитую настройку всех каналов. «Первый», «Второй», «НТВ», «ТВ3» – как у всех. Картинка неплохая – энское «Останкино» справляется.

– Что будем смотреть? – спрашивает поужинавшая сестра.

– А что тебе хочется? – великодушно переспрашиваю я, надеюсь, что наши вкусы совпадут. Наташа вытягивает из стопки кассету. Ее выбор меня не радует.

!!!Новое русское кино!!!

Прикосновение /Ужасы, мистика/

Прогулка по эшафоту (Д. Певцов) /Мистика/

– Наташ, ты серьзено? Это ж русское. Да еще и новое…

Я кривлю лицо, но сестра не впечатляется.

– Я не смотрела эту кассету, – просто объясняет она.

– Удивительно! Ты же здесь столько времени!

– Да я как-то больше книги читала. Настроения не было.

– А сейчас появилось? Может, это и к лучшему, что не смотрела. Какие ж это ужасы? Наверняка, говно какое-нибудь.

– Ну, пожалуйста…

Она меня так по-доброму просит… Не могу отказать. С одной стороны, мужчина должен в семье быть хозяином, но она ведь не жена. Можно и уступить.

Выключаю свет – надеюсь, в такой атмосфере фильм нас хоть немного испугает. Солнце уже село, так что кроме тусклого экрана кинескопа источника света у нас нет.

«Прикосновение» превосходит все мои скептические ожидания. Превосходит в хорошем смысле. Оказываются, наши тоже могут снимать страшные фильмы. Подумать только, какой страх может вселять обычная фотография в рамочке – но уж очень мужик на ней характерный. Сразу видно, жестокий и подлый. А еще ухмыляется, падла… По экрану ползут какие-то помехи, полосы – то ли видак старый, то ли пленка заезжена (хотя не должна – Наташа говорила, что не смотрела). Может, просто телевизор – говно? Но мне все же кажется, что эти шумы неспроста. Если их специально добавили – решение отличное.

Сидим на диване, смотрим. Сестричка прижимается ко мне, я ее подбадриваю, храбрюсь. Прямо как у Юры Хоя – «хоть свои штаны я обдристал, но вида при тебе я не подал».

Сцена на кладбище. За оградой – какая-то железнодорожная станция. Покой мертвецов тревожит размеренный стук железных колес. Обычное место для России, видел полно таких. Пока из вагонных окон. Когда-нибудь посмотрю с другой стороны…

Главный герой – крутой мент – сдался, опустил руки. Ссучился и хочет заключать договор с нечистой силой. Нетипичный поворот. Когда мертвец отвечает, используя громкоговоритель станции, вздрагиваю – неожиданно. Следак просит старого гада не убивать дочь и внучку и обещает за это отработать в будущем…

– Николай Ильич, тут, наверно, вышла ошибка. Недоразумение. Давайте обсудим вместе. Настенька скоро умрет, следом за ней уйдет Марина…

– С одиннадцатого даю отправление…

– Разговор не о них. А обо мне. Насколько я знаю, каждый умирает в одиночку. Так вот, что я хотел вам сказать – умри я, я ведь не стану приходить сюда. Являться. Я ведь не тот, который…

– Форзи.

– Да, да, именно… Я человек грешный. Я нужен вам здесь. Всю свою жизнь я проходил мимо несчастья других, не останавливался…

– По третьему – скорый, по третьему – скорый…

– Я… Я по долгу службы убил троих в перестрелке. Одного в рукопашной схватке. И потом, косвенно, участвовал в смерти многих… Не знаю, скольких – тут вы имеете возможность проверить. Я нужен вам здесь. И вот… Вот теперь – самое главное. Я молодой, сильный, жадный. Жестокий. Я вовсе не святой…

– Дальше!

– Дальше… И вот, для того, чтобы я нормально мог на вас работать, мне нужно создать условия. Мне необходима жена, дочь… Мы всей семьей станем тупыми, безжалостными, сытыми, готовыми утопиться в стоптанный тапочек. Продать и обрадоваться. Идти по головам, по костям, по трупам. Главное, главное – по трупам! Отдайте Настеньку… Отпустите нас… Прошу вас. Им надо отдохнуть, а мне – подумать. Прошу вас, отпустите. Я отработаю, я все отработаю, вы будете довольны! Отпустите…

– Хорошо.

– …Я не благодарю вас, потому что вы… вы постуили разумно. Правильно. На благо себе, мне и нашим задачам.

– Все, я больше не могу, – Наташа встает с дивана, ставит фильм на паузу. – Не могу рожу эту видеть. Она мне теперь сниться будет!

Я прекрасно ее понимаю. Уверен, что каждый посмотревший знает, о какой роже речь. Мне, если честно, досматривать тоже не очень хочется. Выключаю телевизор, извлекаю кассету.

Почему-то мне кажется, что в этом фильме не будет счастливого конца.

Ну его к черту.