Читать книгу Дырка от бублика - Группа авторов - Страница 1

31 декабря, 3:00 ночи. Селёдка и вечность

Селёдка была хорошая.

Не отличная – отличной селёдки я не ел с тысяча девятьсот тринадцатого года, когда в Одессе ещё умели солить рыбу, а не политические лозунги, – но хорошая. Жирная, малосольная, с луком кольцами. Лук – астраханский. Масло – подсолнечное, нерафинированное, пахнет семечками и детством. Пыльная дорога, горячие лепёшки, дым очага. Столько всего забыл, а запах – помню.

Три часа ночи – хорошее время для селёдки. В час – рано, желудок не готов к философии. В пять – поздно, уже пора притворяться, что спал. А в три – в самый раз. Мир затих. Даже Москва угомонилась, что с ней случается реже, чем с моей совестью.

Холодильник гудел.

Старый, надёжный, с округлыми боками – таких уже не делают. Достался от Моти Рабиновича. Мотя в семьдесят втором уехал в Израиль и забрал всё: жену Фиру, тёщу Сару Абрамовну (вот это я понимаю – любовь к тёще!), собрание сочинений Шолом-Алейхема, даже кота Барсика. А холодильник оставил.

«Тебе, – сказал, – нужнее. Ты тут ещё долго».

Мотя не знал, насколько долго. Думал – лет двадцать, может, тридцать. Ошибся. Сильно ошибся. Но про холодильник – угадал. Полвека гудит. Как я.

Отрезал ещё кусок. Положил на чёрный хлеб. Посмотрел в окно.

Москва спала. Фонари горели – жёлтые, тусклые, как глаза уставшего человека. Снег не шёл – висел в воздухе, не решаясь упасть. Тридцать первое декабря. Последний день года. Очередного года. Когда их столько – перестаёшь считать.

Ганнибал тоже не считал.

Это я вспомнил почему-то. Ночью вспоминается странное. Шёл через Альпы, и я ему говорил: «Не надо. Слоны не любят холод. Они любят тепло, бананы и чтобы их не трогали. Потеряешь армию на перевалах».

«Ты пессимист, старик».

Ответил: «Я реалист. И мне не нравится слово "старик"». Тогда меня звали Шимон. Или Симеон – зависело от того, кто спрашивал.

Потерял армию на перевалах. Половину – на подъёме, четверть – на спуске. Слоны мёрзли, солдаты мёрзли, а полководец шёл вперёд, потому что назад – позор.

Гордость – дорогое удовольствие. Особенно когда платишь чужими жизнями.

Не послушал. Они никогда не слушают. Это я понял давно. Говоришь человеку: не надо. Делает. Говоришь: плохо кончится. Кончается плохо. Говоришь: я же предупреждал.

А в ответ: откуда ты мог знать?

Оттуда. Из длинной жизни, в которой всё уже было. Всё, кроме покоя.

В три пятнадцать на кухню вошёл Арик.

Вошёл – громко сказано. Вполз. Материализовался в дверном проёме, как привидение с похмелья.

Волосы – в стороны, которых не предусматривала эволюция. Глаза – красные. Футболка – та же, что вчера. Вид человека, которого переехала жизнь. Сдала назад. И переехала снова – для надёжности.

– Дедушка, – сказал он, – ты опять.

Не вопрос. Констатация.

– И тебе доброй ночи.

– Селёдка. Три часа. Темнота. – Он сел напротив. – Это уже клиника.

– Это традиция. Традиция старше клиники.

– Сколько тебе лет, чтобы иметь традиции?

Посмотрел на него. Хороший вопрос. Неожиданный. Обычно люди не спрашивают про возраст – боятся ответа.

– Много, – сказал я. – Достаточно, чтобы знать: селёдка в три ночи – не клиника. Селёдка в три ночи – философия.

– Философия, – повторил он. – Рыба, лук и философия.

– Ты удивишься, сколько великих идей родилось над тарелкой селёдки.

– Например?

– Например, идея не спорить с теми, кто ест селёдку в три часа ночи.

Он хмыкнул. Почти улыбнулся. Потом вспомнил что-то – и улыбка погасла.

– Что случилось? – спросил я.

– С чего ты взял, что что-то случилось?

– Ты трезвый, не спишь и пришёл на кухню к деду вместо того, чтобы праздновать с женой. Либо случилось – либо я совсем не разбираюсь в людях.

– Ты не разбираешься в людях.

– Допустим. Но ты всё равно расскажешь.

Он рассказал.

Стартап назывался «Дзен-бот». Приложение для медитации. Искусственный интеллект анализировал голос и пульс, подбирал персональные мантры. Звучало модно. Инвесторы дали денег. Пользователи скачивали. Рейтинг рос.

А потом ИИ нашёл в интернете архив клинописных табличек.

– И что? – спросил я.

– Распознал. Перевёл. Начал выдавать пользователям.

– Мантры?

– Проклятия. Древнешумерские проклятия. Настоящие. – Арик потёр лицо руками. – Три месяца люди медитировали под проклятия, и никто не замечал. Звучало красиво. Экзотично. «Мой внутренний покой углубляется», писали в отзывах.

– А на самом деле?

– На самом деле они желали смерти своим соседям, мора их скоту и бесплодия их жёнам.

Отложил вилку.

– И как узнали?

– Профессор из Йеля. Семидесятилетний ассириолог. Скачал приложение, чтобы расслабиться перед сном. Три недели слушал. На четвёртую – понял, что произносит.

– И?

– Статья в New York Times. «Тёмная сторона цифрового дзена». Инвесторы убежали. Пользователи подали в суд. Жена сказала, что не для того заканчивала МГИМО.

– Чтобы что?

– Чтобы жить с неудачником, который травит людей шумерскими проклятиями.

– Технически – не травит. Проклятия же не работают.

– Ты уверен?

Задумался. Хороший вопрос.

– Нет, – признал я. – Не уверен. Видел вещи… Впрочем, неважно. Жена ушла?

– К маме. С моим чемоданом.

– Чемодан – потеря.

– Жена – тоже.

– Не знаю. Жён было много. Сундук один был особенный. Кожаный, с медными уголками. Пропал в Константинополе.

Арик посмотрел на меня. Долго. Молча. С тем выражением, с каким смотрят на родственников, когда прикидывают стоимость психиатра.

– Дедушка, – сказал он осторожно, – какой Константинополь?

– Обычный. Который потом стал Стамбулом.

– Это было…

– Давно. – Я подвинул ему тарелку. – Ешь. Потом поговорим.

– О чём?

– О том, почему я помню Константинополь.

Он ел. Без аппетита, но ел – послушный мальчик. Я смотрел.

Двадцать восемь лет. Возраст, когда человек уже понял, что мир несправедлив, но ещё надеется, что это ошибка. Что кто-то исправит. Что завтра будет лучше.

Не будет. Но говорить это – жестоко. Пусть сам поймёт. Лет через двадцать. Или через двести. У кого как.

– Дедушка, – сказал Арик, откладывая вилку. – Можно вопрос?

– Можно.

– Ты сумасшедший?

– Нет.

– Это обнадёживает.

– Не должно. Сумасшедшие хотя бы не отвечают за свои слова. Я – отвечаю.

– За какие слова?

– За те, которые сейчас скажу.

Встал. Подошёл к шкафу. Достал коробку – старую, жестяную, из-под монпансье. Сто лет назад в таких продавали конфеты. Теперь я храню в ней документы.

– Вот, – сказал я, кладя на стол фотографию. – Смотри.

Чёрно-белая. Потрёпанная. Группа людей на фоне Кремля. Мужчины в шинелях, женщины в платках, суета, 1918 год.

– Это что?

– Это Москва. Восемнадцатый год. Видишь человека слева? С бородой?

Арик взял фотографию. Поднёс к лампе. Побледнел.

– Это… ты?

– Моложе на сто с лишним лет. И борода была в моде.

– Но это… это невозможно.

– Возьми лупу. В ящике стола. Сравни.

Он взял. Сравнил. Молчал долго. Очень долго.

– Это подделка, – сказал наконец.

– Фотошопа тогда не было.

– Значит, грим. Актёр. Розыгрыш.

– В восемнадцатом году? Под немецкими бомбами? Чтобы разыграть тебя – через сто лет?

Он положил фотографию. Положил лупу. Посмотрел на меня.

– Ладно, – сказал медленно. – Допустим. Просто допустим. Чисто теоретически. Если это не подделка…

– То?

– То ты очень хорошо сохранился для своего возраста.

Засмеялся. Впервые за этот разговор – искренне засмеялся.

– Мальчик, – сказал я. – Мне нравится твой способ справляться с невозможным.

– Какой способ?

– Иронизировать. Это лучше, чем паника. Пригодится.

– Для чего?

– Для того, что я тебе сейчас расскажу.

Он встал.

– Нет.

– Что – нет?

– Нет, не расскажешь. – Он отступил к двери. – Я не знаю, что это было. Фотография, селёдка, три часа ночи… У меня был тяжёлый день. Неделя. Год. Жена ушла. Бизнес рухнул. Я, наверное, просто устал. И ты – устал. И мы оба несём бред.

– Арик…

– Спокойной ночи, дедушка. Спасибо за селёдку. – Он развернулся к двери. – Завтра… то есть сегодня… Новый год. Напьюсь, забуду, начну с чистого листа.

– Арик.

Он замер. Не обернулся, но замер.

– У меня, – сказал я, – есть шрам. На левом плече. Хочешь посмотреть?

– Зачем мне смотреть на твой шрам?

– Затем, что это от копья. Римского. Второй век нашей эры. Легионер был молодой, нервный, плохо обученный. Промахнулся на три сантиметра – иначе бы мы сейчас не разговаривали.

Он обернулся. Медленно.

– Римское копьё.

– Хочешь – покажу. Шрам не изменился за тысячу восемьсот лет. Я не изменился. Только устал больше.

Тишина. Холодильник Моти Рабиновича гудел. За окном не шёл снег.

– Покажи, – сказал Арик.

Расстегнул рубашку. Спустил с левого плеча.

Шрам был там, где всегда. Рваный, старый, давно побелевший. Но форма – характерная. Не ножевая рана. Не осколок. Копьё. Входное отверстие широкое, выходное – у́же. Легионер бил сверху вниз.

Арик подошёл. Посмотрел. Потрогал пальцем.

– Это не хирургия, – сказал он.

– Не хирургия.

– И не грим.

– И не грим.

– Тогда что?

– История. Очень длинная история. – Я застегнул рубашку. – Сядь. Я расскажу. Не всё – на всё уйдёт лет двадцать. Но достаточно, чтобы ты понял.

– Понял что?

– Зачем я тебя разбудил. Зачем показал фотографию. И почему сегодня – именно сегодня – ты мне нужен.

Он сел. Не потому что поверил. Потому что ноги не держали.

– В тысяча триста сорок восьмом году, – начал я, – в Европу пришла чума. Чёрная смерть. Слышал о такой?

– В школе проходили.

– Треть населения – мёртвые. Треть. Каждый третий человек, которого ты знаешь, – труп. Города вымирали за недели. Деревни – за дни. Люди выходили на улицы и кричали: за что? почему? в чём смысл?

– И?

– И мы им ответили.

– Мы?

– Моя организация. – Пауза. – Мы сказали: Бог карает за грехи. Молитесь – и, может быть, спасётесь. Кайтесь – и, может быть, умрёте последними.

– И они поверили?

– Они умирали. Когда ты умираешь – ты готов поверить во что угодно. В Бога, в дьявола, в крыс, в евреев, в марсиан. Лишь бы был ответ. Лишь бы не бессмыслица.

– И вы дали ответ.

– Мы всегда даём ответ. В этом наша работа.

Арик не отвечал. Видел, как он переваривает. Медленно, тяжело, как змея – слона.

– Вы… что? Церковь? Секта? Что?

– Секты – наши франшизы. Мы – головной офис.

– Офис чего?

– Смысла. – Встал, налил ему воды. – Люди не могут жить без ответа на вопрос «зачем». Это не философия – это физиология. Человек без смысла – умирает. Не сразу, но неизбежно. Мы поставляем смысл. Давно. Очень давно.

– Вы придумали религию?

– Мы её систематизировали. Отредактировали. Масштабировали. Поддерживали в рабочем состоянии. Когда люди начинали задавать слишком много вопросов – мы давали новые ответы. Или убирали тех, кто спрашивал.

– Убирали?

– Джордано Бруно. Слышал?

– Сожгли за то, что сказал, что Земля вертится.

– Это Галилей. Бруно сожгли за то, что сказал: Вселенная бесконечна. А если бесконечна – значит, нет центра. Нет центра – нет Бога. Нет Бога – нет нас. Сожгли.

– Вы?

– Мы помогли. – Сел обратно. – Не гордимся. Но и не извиняемся. Работа есть работа.

– Это… – Арик замолчал. Искал слово. Не нашёл. – Это безумие.

– Это история. Безумие – её нормальное состояние.

Он встал. Снова.

– Я ухожу.

– Куда?

– Не знаю. На улицу. В бар. Куда угодно. – Он схватил куртку со стула. – Ты или псих, или… или я не знаю что. Но я не хочу это слышать.

– Потому что страшно?

– Потому что бред!

– Шрам – бред? Фотография – бред?

– Я не знаю! – Он кричал. Впервые за разговор – кричал. – Я не знаю, что это! Может, ты болен! Может, я болен! Может, мы оба! Но я не буду сидеть и слушать, как мой дедушка рассказывает, что он сжёг Джордано Бруно!

– Не я лично. Я был против.

– Мне всё равно!

Он рванул к двери. Я не остановил. Зачем? Пусть дойдёт до порога. Пусть откроет дверь. Пусть выйдет в коридор.

Он дошёл. Открыл. Замер.

– Там, – сказал я, – три часа ночи, минус двадцать и ни одного работающего бара в радиусе часа ходьбы. Можешь уйти. Можешь вернуться. Выбор – твой. Я подожду.

Он стоял в дверях. Секунду. Две. Десять.

Потом закрыл дверь. Вернулся. Сел.

– Ненавижу тебя, – сказал он.

– Это нормально. Многие ненавидели.

– И что с ними стало?

– Умерли. От старости, в основном. Я – остался.

Пауза.

– Ладно, – сказал Арик. – Говори. Но если это окажется розыгрышем – я тебя убью.

– Не выйдет. Пробовали.

– У нас проблема, – сказал я. – Большая. Новая. Мы не знаем, как её решать.

– Какая проблема может быть у организации, которая… сколько ей лет?

– Три тысячи. Плюс-минус столетие. Мы не ведём точный учёт – когда живёшь так долго, цифры теряют смысл.

– Три тысячи лет, – повторил Арик. – И какая проблема может быть у организации, которой три тысячи лет? Если вы реально существуете так долго – у вас должна быть идеальная система. Отлаженные процессы. Документация. База знаний. Три тысячи лет – это же… – он прикинул в уме, – это сто двадцать поколений опыта. Как у вас вообще могут быть проблемы?

– Знаешь поговорку: если хочешь насмешить Бога – расскажи ему свои планы на будущее?

– Знаю.

– Так вот. Если хочешь насмешить нас – скажи, что не мы его придумали.

Арик открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– И какая проблема?

– Конкурент.

Арик моргнул.

– Конкурент?

– Новый игрок на рынке. Быстрый. Эффективный. Делает то же, что и мы, – но лучше.

– Новая религия?

– Новая упаковка. Старый товар. – Помолчал. – Мы продаём надежду. Веру в то, что жизнь имеет смысл. Что страдания – не зря. Что после смерти что-то есть. Он продаёт то же самое – но не после смерти. При жизни.

– Рай на земле?

– Рай на Марсе.

Тишина.

– Подожди, – сказал Арик. – Ты говоришь про…

– Не называй имя. Пока – не называй. Сначала – послушай.

– Хорошо.

– Двадцать лет назад это был просто человек с деньгами и амбициями. Таких много. Мы следили, но не беспокоились. Потом он начал говорить о будущем. О космосе. О бессмертии. О том, что человечество станет межпланетным видом.

– И?

– И люди повелись. Миллионы. Сотни миллионов. Не на ракеты – на мечту. Он продаёт им то, что продавали мы: веру в лучшее завтра. Только у него оно – с кораблями, чипами и колониями. А наше – с ангелами и арфами.

– И ангелы проигрывают?

– Ангелы проигрывают. Впервые за все эти века – проигрывают.

Арик не отвечал. Видел, как он думает. Как складывает куски. Как картинка собирается в голове.

– Это, – сказал он, – или гениальный бред, или…

– Или?

– Или я сейчас разговариваю с человеком, которому несколько тысяч лет, про то, как его организация проигрывает Илону Маску.

Улыбнулся.

– Я же просил не называть имя.

– Поздно.

– Да. Поздно. – Посмотрел на часы. Четыре тридцать. – У нас мало времени. В полдень – заседание. В Переделкино. Ты поедешь со мной.

– Зачем?

– Затем, что ты молодой. Ты понимаешь этот мир. Интернет, соцсети, мемы – для тебя это родной язык. Для нас – птичий. Мы не понимаем, как он работает. Как он собрал армию верующих за двадцать лет. У нас на это уходили века.

– И что я должен сделать?

– Объяснить. Для начала – просто объяснить. Потом – посмотрим.

Арик откинулся на спинку стула. Потёр глаза.

– Моя жена ушла к маме. Мой стартап проклинал людей на шумерском. А теперь мой дедушка, которому три тысячи лет, хочет, чтобы я объяснил его секретной организации, как работает твиттер. – Он потёр виски. – Вы понимаете, что вы – буквально – самый старый техдолг в истории человечества?

– Теперь он называется X.

– Я знаю, как он называется! Я работаю в IT! Вернее, работал. До шумерских проклятий.

– Мы – не знали. До прошлой недели.

– До прошлой недели. Три тысячи лет – и вы узнали о ребрендинге с опозданием в полтора года. – Арик покачал головой. – У вас вообще есть мониторинг? Алерты? Хоть какая-то система отслеживания трендов?

– У нас есть Жанна. Она читает новости.

– Один человек. Мануальный мониторинг. На весь мир. – Он засмеялся – тихо, безнадёжно, на грани истерики. – Знаешь что? Я даже не удивлён, что у вас проблемы.

– Ладно, – сказал он. – Я поеду.

– Почему?

– Потому что это самое безумное, что случалось в моей жизни. А у меня – шумерские проклятия. – Он встал. – Когда выезжаем?

– В восемь. Поспи пару часов. Пригодится.

– А ты?

– А я посижу. Подумаю. Доем селёдку.

Он кивнул. Пошёл к двери. Остановился.

– Дедушка.

– Да?

– Если это всё-таки розыгрыш…

– То что?

– То это лучший розыгрыш в истории. И я почти не обижусь.

– Не розыгрыш.

– Я знаю. – Пауза. – В том-то и проблема.

Ушёл.

Остался на кухне. Доел селёдку. Допил чай. Посмотрел в окно.

Москва начинала просыпаться. Редкие машины. Первые дворники. Свет в окнах – жёлтый, сонный.

Телефон зазвонил.

Григорий Аронович. В пять утра. Это не могло быть хорошо.

– Да?

– Семён. – Голос старый, тихий, встревоженный. – Ты видел?

– Что видел?

– Включи новости. Любой канал. – Пауза. – Он знает.

– Кто знает? Что знает?

– Маск. Он знает про нас. Только что выступил. Сказал, что раскроет «тайную организацию, которая тысячелетиями манипулирует верованиями человечества». И что у него есть доказательства.

Замер. Рука с чашкой остановилась на полпути к столу.

– Откуда?

– Не знаю. Но он назвал дату. Первое января. Завтра. – Пауза. – У нас сутки, Семён. Сутки – и всё.

Положил трубку. Посмотрел на пустую тарелку из-под селёдки.

Первое января. Завтра. Сутки.

За окном начинало светать.