Читать книгу Дырка от бублика - Группа авторов - Страница 4

Гершон бен Аарон. Время неизвестно. Место неизвестно.

Впервые – голос самого старого из нас. Тогда его звали Гершон бен Аарон. Он редко вспоминает начало. Сегодня – вспомнит.

Я не помню, когда родился.

Это не старческая забывчивость – это правда. В древности время считали иначе. Не годами – поколениями. «При моём деде» – это много. «При деде моего деда» – это очень много. «До памяти» – это начало мира.

Я родился «до памяти». Так мне говорили. Так я запомнил.

Помню пустыню. Жар. Песок, который скрипит на зубах. Козы, которые блеют по утрам. Шатёр, который пахнет дымом и молоком.

Помню отца – большого, бородатого, с громким голосом. Он говорил мне: «Слушай старших. Они знают». Я слушал. Они не знали. Но я понял это позже. Много позже.

Помню мать – маленькую, тихую, с руками, которые вечно что-то делали. Шила, готовила, чинила. Никогда не сидела без дела. «Праздность – грех», – говорила она. Тогда ещё не было слова «грех» – было другое слово, которое я забыл. Но смысл – тот же.

Помню день, когда всё изменилось.

Мне было… сколько? Двадцать? Тридцать? Не помню. Молодой. По тем меркам – уже взрослый. Женат. Дети. Козы. Шатёр.

Пришёл человек. Старый – по тем меркам. Сорок лет, может, пятьдесят. С посохом, с бородой, с глазами, которые видели слишком много.

– Ты, – сказал он, указывая на меня. – Пойдём.

– Куда?

– Узнаешь.

Пошёл. Почему? Не знаю. Что-то было в его голосе. В его глазах. В его уверенности. Он знал. Я – нет. Я хотел знать.

Мы шли три дня. Через пустыню, через горы, через что-то, чему я не знал названия. Он не говорил – куда. Не говорил – зачем. Просто шёл. Я – за ним.

На третий день – пещера. Тёмная, глубокая. Внутри – люди. Пятеро? Шестеро? Не помню. Сидели вокруг огня. Смотрели на меня.

– Этот? – спросил один.

– Этот, – сказал мой провожатый.

– Он готов?

– Узнаем.

Они говорили со мной всю ночь.

Рассказывали вещи, которых я не понимал. Про богов, которых нет. Про смысл, которого нет. Про жизнь, которая кончается – и ничего после.

– Люди умирают, – сказал один из них. – И всё. Темнота. Пустота. Конец.

– Но старейшины говорят…

– Старейшины врут. Мы – тоже. Все врут. Потому что правда – невыносима.

– Какая правда?

– Что смысла нет. Что мы – случайность. Что завтра мы умрём, и никто не вспомнит. Через поколение – забудут наши имена. Через десять поколений – забудут, что мы были.

Я не отвечал. Слушал. Пытался понять.

– Люди не могут жить с этим, – продолжал он. – Не могут просыпаться каждый день, зная, что всё бессмысленно. Им нужен ответ. Любой ответ. Даже ложный.

– И вы даёте ложный ответ?

– Мы даём ответ, который работает. Боги. Духи. Жизнь после смерти. Смысл. Цель. Надежда. – Пауза. – Это ложь. Но это – необходимая ложь. Без неё люди умирают. Не от голода – от отчаяния.

– И вы хотите, чтобы я…

– Мы хотим, чтобы ты присоединился. Нёс ложь вместе с нами. Давал людям то, что им нужно, – даже если этого не существует.

Согласился.

Не сразу – через три дня. Три дня думал. Три ночи не спал. Ходил по пустыне, смотрел на звёзды, спрашивал себя: правда ли? Можно ли жить без смысла? Можно ли давать другим то, во что сам не веришь?

Ответ – да. Можно. Нужно. Потому что альтернатива – хуже.

Видел людей без надежды. Видел, как они угасают. Как перестают есть, работать, жить. Как ложатся и ждут смерти – потому что зачем вставать, если всё равно всё бессмысленно?

Ложь – плохо. Но смерть от отчаяния – хуже.

Я выбрал ложь.

Три тысячи лет назад.

С тех пор – много всего. Египет, Вавилон, Греция, Рим. Христианство, ислам, коммунизм. Войны, чума, революции. Миллиарды людей родились и умерли, веря в то, что мы им дали. В богов, которых нет. В рай, которого не будет. В смысл, которого не существует.

Я устал.

Три тысячи лет. Устал. От лжи, от притворства, от необходимости делать вид, что знаю ответы. Я не знаю. Никто не знает. Мы просто – придумываем. И надеемся, что придуманное – поможет.

Иногда – помогает. Иногда – нет.

– Григорий Аронович, – сказал Арик. – Вы жалеете?

Я не отвечал. Смотрел в окно. Снег, сосны, небо. Всё как три тысячи лет назад – только снег был песком, сосны – пальмами, а небо – таким же равнодушным.

– Не знаю, – сказал я. – Три тысячи лет не знаю. Возможно, мы спасли миллиарды жизней. Может быть – погубили. Может быть – и то, и другое. Как посчитать?

– Миша бы посчитал.

– Миша считает деньги. Жизни – не его область.

– А чья?

– Ничья. – Отвернулся от окна. – Жизни – нельзя посчитать. Нельзя взвесить. Нельзя сравнить. Можно только – прожить. И надеяться, что не зря.

– Вы надеетесь?

– Три тысячи лет надеюсь. – Сел в кресло. Старое, продавленное, привычное. – Это единственное, что у меня осталось. Надежда. Та самая, которую мы продаём другим. Оказывается – нужна и нам.

– Это… грустно.

– Это – жизнь. – Закрыл глаза. – А теперь – дай старику отдохнуть. Три тысячи лет – утомляют.