Читать книгу Дырка от бублика - Группа авторов - Страница 3

Роза. 1933 год. Украина.

Эта глава написана от лица Розы Марковны Гольдберг. Ей на момент событий – около пятисот лет. Она помнит всё. К сожалению.

Голод не приходит сразу.

Это люди думают – раз, и голод. Нет. Голод крадётся. Сначала – просто меньше хлеба. Потом – меньше хлеба и меньше картошки. Потом – только картошка. Потом – только картофельные очистки. Потом – очистки от очисток.

Потом – ничего.

Стояла в очереди в Харькове. Зима, февраль, минус двадцать. Очередь – на два квартала. За чем – никто не знал. Может, хлеб привезут. Может, муку. Может – ничего не привезут, но мы всё равно стояли. Потому что стоять в очереди – это надежда. А сидеть дома – это смерть.

Передо мной – женщина. Молодая, лет тридцать. С ребёнком на руках. Ребёнок не плачет. Это плохо. Голодные дети не плачут – у них нет сил.

– Давно стоите? – спросила я.

– С ночи.

– Привезут?

– Говорят, привезут.

Говорят. Всегда – говорят. Говорят – привезут. Говорят – скоро станет лучше. Говорят – план выполним и заживём. Говорят, говорят, говорят.

А люди умирают.

Видела, как умирают от голода. Много раз видела. В Европе – в четырнадцатом веке, когда после чумы некому было собирать урожай. В России – в двадцать первом, когда Поволжье вымирало целыми сёлами. Теперь – здесь. На Украине. В тридцать третьем.

Каждый раз думаю: хуже быть не может. Каждый раз – ошибаюсь.

Женщина впереди пошатнулась.

– Вам плохо? – спросила я.

– Нет. Нормально.

Не нормально. Видела – губы синие, глаза – стеклянные. Она держалась на ногах только потому, что держала ребёнка. Если упадёт – уронит его.

– Давайте подержу, – сказала я. – Малыша. Вы отдохнёте.

– Нет. – Она прижала его крепче. – Нет. Он мой. Не отдам.

– Я не заберу. Просто подержу.

– Нет!

Она смотрела на меня – дико, затравленно. Как смотрят люди, которые уже ничему не верят. Которые видели, как соседи воруют у соседей. Как родители отбирают еду у детей. Как дети… нет. Про это – не буду.

– Хорошо, – сказала я. – Не отдавайте. Просто стойте. Я рядом.

Она кивнула. Стояла. Я – рядом.

Очередь двигалась медленно. Или не двигалась вообще – трудно понять. Когда стоишь на морозе три часа, время растягивается. Минута – как час. Час – как день.

В какой-то момент женщина впереди перестала стоять. Просто – перестала. Упала. Медленно, как во сне. Я успела подхватить ребёнка. Она – нет.

Лежала на снегу. Не двигалась.

– Врача! – крикнул кто-то.

– Какого врача? Нет врачей!

– Тогда – в больницу!

– Какую больницу? Больница закрыта!

Люди стояли вокруг. Смотрели. Никто не выходил из очереди – выйдешь, потеряешь место. А место – это хлеб. А хлеб – это жизнь.

Вышла.

Присела рядом с женщиной. Проверила пульс. Слабый, но есть.

– Помогите, – сказала я. – Кто-нибудь. Помогите отнести.

Тишина.

– Я потеряю место, – сказал мужчина рядом.

– Я тоже, – сказала женщина за ним.

– Я с ночи стою, – сказал третий.

Никто не помог.

Взяла женщину на руки – она весила килограмм сорок, может, меньше. Ребёнка посадила ей на грудь – он вцепился. Понесла обоих. Очередь смотрела мне вслед. Молча.

Место я потеряла.

Хлеба в тот день не было.

Женщину звали Оксана. Она выжила. Потому что я принесла её домой, где у меня была спрятана банка тушёнки. Последняя. Я берегла – на крайний случай. Это был крайний случай.

Ребёнка звали Петрик. Ему было два года. Он тоже выжил. Потому что Оксана, когда очнулась, первым делом спросила: «Где он?» Не «где я», не «что случилось» – «где он».

Мать. Настоящая мать.

Я сказала: здесь, рядом, спит.

Она заплакала. Первый раз за этот день – заплакала. Голодные не плачут – нет сил. Значит, тушёнка подействовала.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что.

– Вы потеряли место в очереди.

– Переживу.

– Почему вы это сделали?

Думала. Потом сказала правду:

– Потому что я старая. Очень старая. Голод я видела не раз. Каждый раз люди говорили: «Я потеряю место». Каждый раз потом жалели. Или не жалели – потому что умирали раньше, чем успевали пожалеть.

Оксана смотрела на меня. Не понимала – кто я, откуда, почему говорю такое. Но приняла. Голодные не задают лишних вопросов – принимают то, что есть.

– Вы странная, – сказала она.

– Знаю.

– Но спасибо.

– Пожалуйста.

Потом она спросила – моё имя. Я сказала: Роза. Она сказала: красивое имя. Я сказала: спасибо, мне тоже нравится.

Мы помолчали.

– Будет лучше? – спросила она.

– Будет, – сказала я.

Соврала. Не будет лучше – будет хуже. Много хуже. Впереди – тридцать седьмой, тридцать восьмой, сороковой, сорок первый. Впереди – война, блокада, ещё один голод. Ленинград. Девятьсот дней.

Но я сказала: будет лучше. Потому что иногда врать – необходимо. Иногда ложь – это единственное, что держит человека на ногах.

Мы, Комитет, это понимаем. Три тысячи лет понимаем. Поэтому – врём. Красиво, убедительно, профессионально. Даём людям надежду – потому что без надежды они умирают. Быстрее, чем от голода.

Оксана и Петрик пережили голод.

Пережили тридцать седьмой – повезло, никого из семьи не взяли.

Пережили войну – эвакуация в Узбекистан, жара вместо холода, но хотя бы хлеб.

Пережили всё.

Петрик вырос. Стал инженером. Строил мосты. Однажды – в семьдесят третьем – я видела его в Киеве. Он шёл по улице, взрослый мужчина, седой уже, с портфелем. Не узнал меня – откуда ему узнать? Ему было два года, когда мы виделись последний раз.

Но я узнала.

Остановилась. Смотрела ему вслед. Думала: вот. Вот ради чего мы делаем то, что делаем. Вот ради чего врём, манипулируем, строим иллюзии. Чтобы этот мальчик – теперь уже мужчина – мог идти по улице с портфелем. Строить мосты. Жить.

Потом пошла дальше. В Москву. На дачу в Переделкино. К своим.

Я рассказываю эту историю, потому что Арик спросил – почему я готовлю так много. Почему всегда – с запасом. Почему – как будто жду голод.

Потому что жду.

Шестьсот лет жду. Сколько раз дождалась – не считала. Только в России – три раза за сто лет.

Поволжье. Украина. Ленинград.

Голод не приходит сразу. Голод крадётся. И когда приходит – поздно готовиться.

Поэтому я готовлю заранее.

Поэтому – с запасом.

Поэтому – всегда.

– Роза, – сказал Арик, когда я закончила рассказывать. – Это… я не знаю, что сказать.

– И не надо, – сказала я. – Просто ешь. Пока есть что.

Он ел. Молча. Я смотрела.

Хороший мальчик. Молодой. Глупый ещё – но это пройдёт. Глупость всегда проходит. Со временем.

А времени у нас – много.

Слишком много.