Читать книгу Композитор тишины. Сергей Рахманинов - - Страница 2

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – подумал он и забрался на полку с намерением пролежать там все шестьдесят часов до Лос-Анджелеса. – Если так и дальше пойдёт, я не смогу ни сесть, ни лечь!»

– М-м… – промычал он, сжав губы.

Боль в боку стала почти нестерпимой. В Чикаго русский доктор обнаружил у него лёгкий плеврит, но такая боль никак не могла быть связана с плевритом. По мнению врача, это воспалился нервный узел. «Не волнуйтесь, скоро наступит весна, за ней[1] – лето, а уж там солнце и жара сделают своё дело – боль уйдёт сама собой, хоть и придётся немного подождать. А лёгкие чистые, беспокоиться не о чем».

Он дал ещё два концерта и отправился в Новый Орлеан, где еле доиграл программу: боль определённо прогрессировала, кроме того, было почти невозможно сдерживать усилившийся в последние две недели кашель. Пришлось отменять несколько концертов в Техасе и брать билет на ужасный поезд, который ползёт почти трое суток.

В вагоне было темно: только тусклые лампы желтовато светились под потолком, напоминая мягкое, покачивающееся мерцание церковных свечей. Колёса металлически простучали по мосту – состав пересёк узкую речку и теперь следовал вдоль ограды длинного, никак не кончающегося кладбища: за окном проплывали тёмные скелетики деревьев и белые монументальные кресты. От кладбища веяло сонным умиротворением, в котором чувствовалась печальная радость. Сколько утомлённых жизненной дорогой путников нашли здесь вечный ночлег!

Он прислушался: казалось, если абстрагироваться от стука колёс, то можно было расслышать в ветре, как глухо ударяются друг о друга и о белые кресты сухие ветки. Он закрыл глаза, вглядываясь в луны, маячащие за перегородкой век: спрятался внутри себя от себя же самого, живущего среди людей. Темнота накрыла, обрушившись внезапной глухотой оттенков, и там, внутри, где-то в боку, в глубине пульсирующей боли, он расслышал три плачущие ноты знакомого с детства колокольного звона. А за ними мягко и гулко, словно проваливаясь в сугроб, вступил хор из его «Всенощного бдения». Рахманинов вздрогнул: действительно страшно – будто тебя пригласили на собственное отпевание. Впрочем, ведь «Всенощная» – музыка не для отпевания, так что всё в порядке?

Он открыл глаза и прокашлялся. Танцующие под потолком пылинки светились в столбе лампового света – они вращались по кругу, как заведённые шестерёнки часов, смазанные тёмным, тягучим маслом ночи. Теперь, перепуганные влажным кашлем, они отлетели в сторону, сбившись и перепутав движения, как девушки-лебеди из кордебалета.

Он потянулся рукой к бумажному фунтику, чтобы – по Чехову – сплюнуть мокроту, и обмер.

Точно ли? Может, кажется? Померещилось в темноте?

Нет. Кровь.

Он судорожно сглотнул и свернул бумажный пакет.

Невольно вспомнилось, как он стоял на пороге посольства Советского Союза, желая передать «Симфонические танцы» в добрые руки. В руки Родины. Хитро он всё-таки провернул с названием, ведь танцы – это непременно светское. И всё для того, чтобы большевики не догадались, не запретили исполнять вылепленное из ребра церковного пения сочинение. Что же это за «танцы»? Танцы ли? Или вторжение дьявольских всадников в святую, былинную, сказочную Русь? Русь, где звучали гусли Садко, где протяжные песни и рожковые наигрыши невидимо плыли в звонком, стеклянном комарином воздухе с утренним туманом над реками. Где кружились на балах блистательные пары, вместо которых бесновались теперь инфернальные чудики и жестокие уродцы с повылезавшей из углов и карманов саранчой…

Он вздрогнул и посмотрел на часы, подарок Зверева: ещё нет и десяти, а так сумеречно. Как бы там ни было, о рукописи он позаботился, а о жене, о дочках? Наташа, Иринка, Татьяна… Как, на какие средства они будут жить, если с ним что-нибудь случится?

Все мы почему-то уверены, что непременно доживём до глубокой старости, успев распланировать смерть и разложить по полочкам, что, а главное, когда нужно сделать, чтобы уйти, не жалея. А если это произойдёт внезапно? Вот так вдруг, без подготовки, без планов и распорядков? С кем-нибудь другим, конечно, это запросто может произойти, но со мной нет, со мной этого точно не случится – так думает каждый.

Рахманинов похолодел: действительно, как его семья будет жить? Как обезопасить их теперь, когда почти всё им заработанное разошлось по миру? Что им останется, если…

«Наташа… Добрый гений всей моей жизни!» – Он сглотнул подступившую горечь и с трудом перевернулся на спину. Так болело ещё больше. Прощупав бок, он снова перевернулся, улёгшись прямо на ноющее место. Может, если придавить этот комок боли, станет легче?

Поезд мчал по пустынной местности. В голове немо зазвучала «Русская песня»: сами собой замаячили перед глазами заснеженные поля, шустрая позёмка, несущаяся вслед за вагонами по шпалам; покрывающая ночную землю мелкая пороша, на которой оставляли частые крестики следов прыгающие сойки, гордые поползни, красноголовые щеглы и дружелюбные синицы. И неожиданно проявилось вдруг в темноте, где-то у потолка, лицо того пренеприятного господина с широкой, неоднозначной улыбкой.

Как его звали? Ну, того, из правительства. Мистер Джонсон, кажется. Помнится, он оставлял адрес. Ещё подмигнул, когда Сергей сказал, что не передумает и не пожалеет. Рахманинов с горечью усмехнулся. А теперь… Как быть теперь? Как Наташа и девочки смогут получить наследство, если вдруг… Если вдруг что?

С усилием привстав, он потянулся к портфелю и, поддев ногтем загнутый уголок, выковырял из потайного кармана потёртую визитку:

«Мистер Олби Джонсон, дом 14, 51-я Авеню, Нью-Йорк, Соединённые Штаты».

Он затолкал под поясницу подушку и с трудом сел. Снова покопался в портфеле, пошелестев, вынул нотную бумагу, авторучку и, подумав немного, написал:

«Добрый вечер, уважаемый мистер Джонсон!

Надеюсь, Вы пребываете в добром здравии. Знаете, на досуге я подумал вот о чём: ведь в эмиграции я написал всего шесть произведений, и практически все они были начаты в России. К чему это, вероятно, спросите Вы? А вот к чему. Дело в том, что я не один десяток лет обдумывал Ваше предложение и, признаться, никогда бы его не принял, если бы не крайние обстоятельства. Тем не менее в нынешнем положении оно кажется мне уместным, поэтому я, к сожалению для себя и, возможно, к некоторому удовлетворению для Вас, предпочитаю согласиться. Итак, прошу разрешения начать собирать документы для оформления американского гражданства.

Благодарю за помощь!

С уважением

Сергей Рахманинов».

Написав это, он выдохнул и, сложив лист вдвое, убрал его обратно в портфель. Затем, снова покопавшись в карманах, вынул гладкий чёрный камешек. Это был уже второй талисман, который Даль подарил ему. Первый, сабадж, Сергей потерял несколько лет назад. Он так переживал, что Наташа, желая уберечь мужа от возможной беды, связанной с утерей камня, попросила сестру, которая знала Даля гораздо лучше, написать ему письмо.

«Глубокоуважаемый Николай Владимирович, – писала Софья, – обращаюсь к Вам с просьбой от имени сестры моей Н. А. Рахманиновой. Она пишет, что Сергей Васильевич, к великому своему огорчению, потерял в Англии талисман, который Вы прислали ему два-три года назад. Он очень ценил его, бережно хранил и никогда с ним не расставался. Пока Сергей Васильевич носил этот камень, он не жаловался на здоровье, о чём сначала насмешливо, а затем и всерьёз сообщал в письмах. Теперь же он очень переживает, и моей сестре весьма хотелось бы успокоить его, попросив Вас, если Вы, конечно, найдёте это возможным, прислать другой экземпляр взамен утерянного».

Николай Владимирович поспешил с ответом, и наконец из Бейрута пришло письмо:

«Дорогой Сергей Васильевич! [2]

Мною получено письмо от С. А. Сатиной, сообщающей, что Вы потеряли в концертном турне талисман и теперь огорчены этим. Что ж, не огорчайтесь!

С оккультной точки зрения случайностей не существует: цепь причин и следствий непрерывна, и то, что мы называем случайностью, является лишь результатом ограниченности нашего кругозора, вследствие чего некоторые звенья этой цепи причинности ускользают из нашего поля зрения.

Вы потеряли камень потому, что должны были его потерять. Для чего – этого я не берусь объяснить: быть может, чтобы я прислал Вам другой, более могущественный, приобретённый мною недавно. Это хараз ал-хайат, «камень змей», он намного ценнее сабаджа. На фарси его называют мар-мухра, о нём упоминает Аль-Бируни в своей „Минералогии“, и на Востоке его используют как талисман со времён царя Хосроя: носят с собой или же хранят в доме.

В одной из священных Сур повествуется о заклинателях, которые охотятся на отвратительную царицу змей – говорят, кто слышит её шипение, умирает на месте. Питается же она другими змеями и, после того как сожрёт четыреста ядовитых сородичей, – полагаю, это число взято из „Книги установлений“ Китаб аль-Айни, – охотники обнаруживают у неё в затылке камешек. Тогда они зажимают её лоб двумя железными прутьями, рассекают затылок и выдавливают вещество мар-мухра: сперва оно мягкое, но под воздействием воздуха отвердевает и каменеет.[3]

Хараз ал-хайат, приложенный к этому письму, я приобрёл у одного сборщика податей, который проживал по соседству от заклинателя змей. Как-то раз он услышал, как этот заклинатель плачет и рвёт на себе одежду. Он подошёл спросить о причине горя, и сосед поведал: дескать, добыл ядовитую царицу змей, вынес её на крышу, а сам отправился на охоту. Жена же в отсутствие мужа забыла унести змею в дом, а когда вспомнила – та уже погибла на солнцепёке, а в затылке у неё переливались два хараз ал-хайата: белый, с жемчужным оттенком, и чёрный, с примесью белизны.

Камни заклинатель согласился продать соседу, сказав, что белым можно натирать тёмную ткань, отчего она станет светлой. Чёрный же считается сильным талисманом – его я и выкупил у того человека, и теперь посылаю Вам.

Хараз ал-хайат должен защищать своего владельца от ядов и смертельных болезней, но лишь при условии, о котором Вам непременно нужно помнить: нельзя делать ничего против сердца. Совершите что-либо против воли – мар‐мухра перестанет защищать Вас и, подобно матери-змее, обратит свой яд не в спасительное лекарство, а в убийственную силу, направленную против собственного хозяина.

Предвосхищая обычную Вашу иронию, хочу сказать, что, прожив на Востоке пятнадцать лет, я не остался чужд подобным поверьям. В Бейруте я увлёкся оккультизмом, о котором даже публиковал научные статьи, потому и отправляю хараз ал-хайат в качестве талиcмана, долженствующего сохранять и поддерживать Ваше здоровье. Посылаю его просто в заказном письме, ибо это не драгоценный камень, ценность его представляют именно оккультные свойства.

К слову, об оккультизме. В Бейруте мне посчастливилось найти средство для излечения невралгии тройничного нерва, считавшейся до сих пор почти неизлечимой. Если Вам до сего времени не удалось избавиться от невралгии, попробуйте этот способ, я буду рад, если он принесёт Вам пользу.

Средство простое: спиртовая настойка красной герани, цветка, растущего всюду. Способ приготовления также весьма прост: цветы, листья, стебли (молодые побеги) настаиваются в течение недели в спирте, после чего настой сливается. Принимать его нужно по чайной ложке (в водном растворе) 2–3 раза в день. Когда приступы боли прекращаются, можно приостановить приёмы. Средство не имеет побочного действия и может применяться в течение продолжительного времени.

На этом заканчиваю, чтобы не отнимать у Вас много времени. Ещё раз сердечное спасибо за всё.

Жму руку. Будьте здоровы!

Ваш Н. Даль».

Подумав немного, Рахманинов вернулся к началу письма.

– «…Нельзя делать ничего против своего сердца. Если совершите что-либо против воли, мар-мухра перестанет защищать Вас», – перечитал он вслух.

– Потише можно? – недовольно проворчал голос с соседней полки. – Ночь на дворе! Спи!

– Простите, пожалуйста, – извинился Сергей и снова повторил, на этот раз шёпотом: – «…Ничего против сердца», «…перестанет защищать».

В боку снова заныла гнилостная боль, расширяющаяся где-то меж рёбер и словно вытесняющая внутренние органы. Рахманинов сжал губы. Осмотрев окно и нащупав выступ, за который можно было ухватиться, чтобы открыть форточку, он сдвинул его. В лицо дохнуло прелым запахом сухой травы и коричневых листьев, пыльным ветром и ватным, беззвучным, хлопковым небом.

– Ты что, совсем сдурел, окно закрой! – Разъярённый сосед поднялся на локтях, будто отжимаясь от полки.

– Прошу прощения… Я сейчас… закрою. – Рахманинов осторожно просунул руку в форточку и, погладив жемчужно-чёрный камень, изо всех сил швырнул его из окна – как можно дальше от железнодорожных путей.