Читать книгу Во власти льда - - Страница 3

Боль пришла первой.

Не резкая, а тягучая, глухая, разлитая по всему телу, будто её выдернули из плотного, беззвучного желе и каждую клетку начали медленно отдирать от соседней. Потом холод. Но это был странный холод – не пронизывающий горный мороз, а стерильный, технический. Он исходил отовсюду: от поверхности, на которой она лежала, от воздуха, от света, бившего в закрытые веки.

Звук был следующим. Равномерное, механическое постукивание. Гудение. Тихий щелчок. Знакомые и незнакомые одновременно. Аппараты, – пронеслось где-то на краю сознания.

Запах. Его не было. Совсем. Ни запаха снега, ни сосны, ни своего собственного пота и страха. Только пустота, чуть отдающая озоном и чем-то химически чистым.

Ева попыталась пошевелить пальцами. Они не слушались. Не из-за холода, а из-за чудовищной, каменной тяжести, сковавшей каждую мышцу. Она сконцентрировалась на веках. Это было похоже на попытку поднять свинцовые шторы. Свет пробивался сквозь ресницы, слепящий и безликий.

И наконец, голос. Женский. Спокойный, почти бесцветный.

– Показатели стабилизируются. Нейронная активность возрастает. Электромиография фиксирует микросокращения. Она возвращается.

Кто? Кто возвращается?

Ева заставила глаза открыться.

Мир был размытым пятном ослепительной белизны. Потом очертания начали проступать. Потолок. Гладкий, матовый, излучающий равномерный свет сам по себе. Ни ламп, ни балок. Просто светящаяся плоскость. Она медленно, с тихим скрежетом в шее, повернула голову.

Комната. Небольшая. Стены того же матового белого материала. Ни окон. Рядом – сложные конструкции из блестящего металла и матового пластика, с мерцающими экранами, на которых танцевали непонятные графики и цифры. От неё в грудь, в руки, к голове тянулись тонкие трубки и провода.

Паника, острая и слепая, рванулась изнутри. Она попыталась сесть, но тело не отреагировало, лишь дрогнуло под простынёй.

– Спокойно, – тот же женский голос, теперь ближе. В поле зрения возникло лицо. Женщина в белом свободном халате. У неё были короткие пепельные волосы и внимательные, аналитические глаза без следов удивления или страха. – Вы в безопасности. Не пытайтесь двигаться. Вашему телу нужно время.

– Где… – голос Евы вышел хрипом, рвущимся из пересохшего горла. Он звучал чужим. – Артем…

Женщина-врач (Ева инстинктивно определила её как врача) чуть склонила голову.

– Я – Лика Воронцова, ваш врач-реабилитолог. Вы находитесь в Медицинском центре восстановления «Феникс». Вам была оказана экстренная криомедицинская помощь.

Слова обрушивались, как камни, не складываясь в картину. Криомедицинская… «Феникс»… Это не альплагерь. Не больница в долине.

– Гора… – выдохнула Ева. – Исполин… Он… упал…

Лика Воронцова обменялась взглядом с кем-то невидимым. Ева заметила слабое движение в углу комнаты – там стоял мужчина в таком же белом халате, наблюдая за экранами.

– Эва Горенко, – сказала врач, делая ударение на имени, и Ева почувствовала, как по её спине пробежал ледяной озноб. – Вам потребуется время, чтобы понять. Вы были найдены в леднике на склоне горы, известной ныне как Хребет Памяти. Вы находились в состоянии глубокой гипотермии. Экстремальной.

– Сколько? – прошептала Ева, уже боясь ответа. – Сколько я была без сознания? Дней? Недель?

Врач помолчала. Её лицо оставалось профессиональным, но в глазах мелькнуло нечто – то ли сожаление, то ли трепет перед фактом.

– Не дни, – тихо сказала она. – Вы были погребены во льду тысячу двадцать три года.

Тишина в комнате стала густой, физически давящей. Гудение аппаратов превратилось в оглушительный рёв. Цифры на экранах заплясали, предупреждая о скачке давления, учащении сердцебиения.

Тысяча лет.

Это было невозможно. Это был бред. Контузия. Галлюцинация от нехватки кислорода.

Но холодные стены, незнакомая техника, чужая речь врача – всё кричало об обратном.

– Нет, – выдавила из себя Ева. Глаза её наполнились слезами, которые не текли, а словно застывали на месте. – Это не правда. Где Артём? Мой муж! Он был со мной!

Лика Воронцова мягко, но твёрдо положила руку на её плечо, стараясь не касаться проводов.

– Эва, слушайте меня. Вы были найдены одни. В палатке. Никаких других… останков поблизости не обнаружено.

Слово «останки» прозвучало как приговор.

Ева закрыла глаза. Перед ними встал последний образ: его глаза в глубине трещины. Уходи. И верёвка… перетёртая верёвка в её руках.

Он был мёртв. Она знала это тогда, на горе. Но тогда смерть была мгновенной, их общей. Теперь же выяснялось, что её смерть была отсрочена. Отложена на тысячелетие. Что она одна пережила ту ночь. Не пережила – проспала. Пока мир вращался, пока всё, что она знала, превращалось в пыль.

Одиночество, нахлынувшее на неё, было страшнее любого ледника. Оно было вселенским. Она была последним листком с дерева, которого больше не существовало.

– Всё… всё исчезло? – спросила она, и её голос был тихим, как у ребёнка.

– Не всё, – сказала Лика, и в её тоне впервые прозвучала нотка чего-то, похожего на человеческое участие. – Мы здесь. Человечество здесь. Оно другое. Но оно выжило. И вы выжили. Это чудо.

Чудо. Ева снова посмотрела на светящийся потолок. На аппараты. На свои руки, бледные, с проступающими синими прожилками, но целые. Внутри не было радости. Не было благодарности. Был только огромный, зияющий холод. Холод, который был теперь не снаружи, а внутри. Холод потери всего.

Она медленно повернула голову к врачу.

– Что теперь? – спросила она без всякой интонации.

– Теперь вы будете жить, – ответила Лика Воронцова. – День за днём. Мы поможем вам. Сначала телу. Потом… всему остальному.

Ева кивнула, точёным движением марионетки. Жить. В мире, где не было Артёма. Не было её дома. Не было даже звёзд, которые она знала – наверняка и они сдвинулись за тысячу лет.

Она снова закрыла глаза, отгораживаясь от белого, стерильного, чуждого света. Внутри, в темноте за веками, оставался только один ясный образ: солнечный луч на его ресницах в утро после первого восхождения. Единственное тепло в вечной мерзлоте нового мира.

Аппараты тихо гудели, отсчитывая первые минуты её второй, невыпрошенной жизни.