Читать книгу Во власти льда - - Страница 4

Память возвращалась не потоком, а осколками.

Острыми, как ледяная крошка, они вонзались в сознание в моменты между сном и ясностью, между болью физиотерапии и безразличным гулом аппаратов.

Осколок первый: звук костра. В палате было тихо, только монитор мерно пикал. И вдруг – хруст, треск, шипение влажного полена в огне. Тёплый запах смолы и дыма. Голос Артёма, смешанный с этим треском: «Смотри, как языки лижут звёзды». Она зажмурилась, втянула воздух носом, надеясь уловить дым. Но в ноздри ударил всё тот же стерильный запах антисептика.

Осколок второй: тактильный. Когда медсестра с невероятно мягкими, тёплыми пальцами делала ей массаж, чтобы разогнать атрофию, Ева вдруг вспомнила. Его руки. Шершавые от верёвок и холода, но невероятно нежные, когда они снимали друг другу ботинки после марш-броска. Как он растирал её замёрзшие ступни, а она стонала от боли и благодарности.

Осколок третий: вкус. Ей начали вводить питательные растворы внутривенно. Организм, тысячу лет не знавший пищи, бунтовал. Во рту стоял привкус меди и пластика. И однажды ночью она проснулась с яснейшим вкусом на языке – горький шоколад с перцем чили. Их фирменный согревающий напиток в базовом лагере. Она даже почувствовала, как обжигает горло. Слёзы потекли сами собой, смешиваясь со слюной, в которой не было ни грамма шоколада.

Психотерапевт «Феникса», мужчина с голосом, нарочито спокойным, называл это «реактивацией нейронных связей». Говорил, что это хорошо. Что память – это основа личности. Ева молчала. Для неё эти вспышки были не восстановлением, а пыткой. Каждый осколок доказывал одно: всё, что было по-настоящему её, – навсегда в прошлом.

Однажды её привезли в специальную комнату – «Кабинет адаптивной археологии». Там, под мягким светом, лежали предметы, найденные вместе с ней. Их аккуратно очистили, законсервировали.

– Это может помочь контекстуализировать ваши воспоминания, – сказал куратор, молодой человек с горящими энтузиазмом глазами.

Ева подошла к столу. Её рюкзак. Ткань, некогда ярко-синяя, выцвела до грязно-серого. Пряжка была сломана. Рядом – титановый котелок. Тот самый, в котором варили шоколад. На дне – вечный чёрный нагар. Ледоруб. Его древко сгнило, осталось только стальное перо и тулейка, покрытая рыжей ржавчиной.

И вдруг её взгляд упал на маленький, плоский предмет, лежащий отдельно в герметичной капсуле. Обрывок ткани. Оранжевой, как её палатка. Но это был не палаточный нейлон. Это был кусочек баффа. Его баффа. На краю, вышитые красной ниткой, почти истлевшей, две буквы: А. Г. Артём Горенко.

Она вспомнила. Тот последний день. Утром, собираясь, он не нашёл свой бафф. Она протянула ему запасной – свой, оранжевый. Он с ухмылкой надел его, сказав: «Буду как солнечный зайчик в этой белой пустыне». Он так и не вернул.

Ева не помнила, как этот клочок оказался у неё. Может, выдернула из расстегнутой молнии его куртки в тот миг, когда тянула его. Может, он остался в её ладони, когда она выбирала пустую верёвку.

Она потянулась к капсуле. Рука дрожала.

– Можно прикоснуться? – её голос прозвучал хрипло.

– Мы не рекомендуем… сохранность… – начал куратор, но Ева уже нажала на кнопку разблокировки капсулы. Щёлк. Стерильный воздух смешался с воздухом комнаты. Она взяла лоскуток. Ткань была ломкой, как осенний лист. Она поднесла его к лицу. Ни запаха. Ничего. Только пыль веков.

И тогда она сделала то, чего не делала с момента пробуждения. Зажала лоскут в кулаке, прижала к груди, согнулась пополам и зарыдала. Не тихо, не стыдливо, а громко, надрывно, с выкриками, которые были больше похожи на рёв раненого зверя. Она рыдала по нему. По их сгоревшей в вечности жизни. По солнцу, которое больше не согреет её щёку на его плече. По утрам, которых больше не будет.

Сотрудники центра замерли в неловкости. Психотерапевт сделал шаг вперёд, но Лика Воронцова, наблюдавшая со стороны, жестом его остановила. Её лицо было печальным и понимающим.

Пусть выплачет. Пусть выкричит. Это первая, настоящая боль возвращения. До этого был только шок. Теперь начинается горе.

Ева плакала, пока не кончились силы. Пока рыдания не сменились тихой, прерывистой дрожью. Она разжала кулак. Лоскут, скомканный и чуть влажный от слёз, лежал на ладони.

Куратор осторожно протянул новую, пустую капсулу.

– Возьмите его. Он ваш.

Она кивнула, не в силах говорить, положила лоскут внутрь и захлопнула крышку с тихим щелчком. Маленький саркофаг для последней ниточки, связывавшей её с миром.

С того дня осколки памяти стали реже и менее болезненными. Не потому, что она забывала. Потому, что она начала строить внутри тихую, твёрдую гробницу для всего, что было «до». Там, в этой внутренней усыпальнице, лежал Артём. Их общий смех. Запах костра. Вкус шоколада. Свет на его ресницах. Она наглухо закрыла дверь и поставила на неё тяжёлый камень.

Жить в новом мире с открытой раной было невозможно. Значит, рану нужно мумифицировать. Превратить в молчаливый, сакральный артефакт самой себя.

На следующей сессии психотерапевт, глядя на её спокойное, отстранённое лицо, отметил в отчёте: «Пациентка демонстрирует значительный прогресс в эмоциональной стабилизации. Процесс адаптации идёт удовлетворительно».

Он не знал, что стабилизация – это не исцеление. Это обморожение души. Ева не становилась здоровее. Она просто училась быть льдинкой в потоке нового времени: холодной, гладкой и неуязвимой. По крайней мере, внешне.

А в кармане её больничной пижамы, рядом с медленно набирающим силу сердцем, лежала маленькая капсула. В ней – весь её мир размером с ладонь. И его последнее дыхание.