Читать книгу Лед помнит нашу любовь - - Страница 3

Каток был почти пустым. Вечерний свет ламп падал на лёд ровными холодными полосами, делая поверхность зеркальной и беспощадной – такой, на которой невозможно скрыть ни одну ошибку. Эмили вышла на лед медленно, будто проверяя его настроение, и остановилась у борта. Она опустила руки, глубоко вдохнула, задержала дыхание и выдохнула через сжатые зубы.

Слова Клэр всё ещё звенели в голове.

Слова матери.

Слова тренера.

Каждое – как гвоздь, вбитый в одно и то же место.

– Начинаем, – раздался голос Рейнольдса.

Он стоял у борта, с планшетом в руках, даже не глядя на неё. Его присутствие ощущалось сильнее, чем холод льда.

Эмили оттолкнулась и поехала по кругу. Сначала разминка: шаги, дуги, перекаты. Тело было напряжено, мышцы забиты, но она не позволяла себе замедляться. Коньки резали лёд резкими линиями, дыхание становилось глубже, тяжелее.

– Быстрее, – бросил тренер. – Ты опять экономишь себя.

Она ускорилась.

Первый прыжок – двойной тулуп – вышел неровным. Приземление смазалось, корпус повело в сторону.

– Соберись! – рявкнул Рейнольдс. – Ты прыгаешь, как будто заранее ждёшь падения!

Эмили сжала зубы и поехала дальше.

Следующим был тройной сальхов. Заход – слишком осторожный. В воздухе не хватило скорости, и приземление снова получилось грязным – лишний шаг, потеря баланса.

– Это что было?! – тренер резко хлопнул ладонью по борту. – Ты хочешь на Олимпиаду или на школьный показ?

– Я могу, – выдохнула Эмили.

– Ты должна, – отрезал он. – А сейчас ты просто тратишь моё время.

Она развернулась и поехала обратно на стартовую точку. В груди поднималась злость – горячая, давящая, такая, от которой дрожат руки. Она чувствовала, как напряжение скапливается в каждом мышечном волокне, как мысли становятся резкими, обрывистыми.

Никто.

Пустышка.

Слаба.

– Давай аксель, – сказал Рейнольдс холодно. – И не позорься.

Эмили остановилась. Лед под коньками был неподвижен. В зале повисла тишина.

Она знала, что тройной аксель – риск. А четверной – почти безумие. Она работала над ним месяцами, но ни разу не делала чисто на тренировке. Никогда. Слишком много мыслей, слишком много страха.

Но сейчас страха не было.

Была только злость.

Эмили отъехала назад, выровнялась. Плечи опустились, дыхание стало ровным. В голове – пусто. Ни матери. Ни Клэр. Ни слов. Только лёд и точка перед глазами.

Разбег.

Она ускорялась с каждым шагом, чувствуя, как скорость входит в тело, как коньки цепляются за поверхность. Заход был резким, почти агрессивным. Толчок – сильный, до боли в ноге.

Взлёт.

Мир на мгновение исчез. Только вращение – быстрое, чистое, выверенное до доли секунды. Тело слушалось идеально, словно всегда знало, как это должно быть.

Приземление.

Конёк уверенно врезался в лед. Колено мягко пружинило, корпус остался ровным. Ни шага в сторону. Ни дрожи. Ни ошибки.

Чисто.

Эмили проехала ещё несколько метров по инерции и только потом остановилась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Она медленно выдохнула, всё ещё не веря.

В зале стояла тишина.

Рейнольдс опустил планшет.

– Ещё раз, – сказал он.

Она повторила элемент. Уже без злости – на адреналине. И снова – чисто.

Тренер кивнул.

– Наконец-то, – произнес он. – Вот так и надо.

– …Спасибо, – выдохнула Эмили.

– Не за что, – отрезал он. – Это твоя работа.

Он сделал паузу и добавил, уже чуть тише:

– Хвалить тебя часто нельзя. Расслабишься. А расслабленность – первый шаг к поражению.

Эмили кивнула.

Внутри всё ещё бушевал огонь, но теперь он был другим. Сфокусированным. Опасным.

Она снова оттолкнулась и поехала по кругу, чувствуя, как лёд наконец-то поддаётся ей.

И где-то глубоко внутри появилась мысль, от которой стало почти спокойно:

Пусть смотрят.

Я ещё не закончила.

Эмили почти физически ощущала, как внутри неё поднимается волна – не радость, не злость, а что-то среднее, опасное, щекочущее нервы. После чистого акселя в теле ещё звенело напряжение, мышцы дрожали, дыхание сбивалось, но в голове неожиданно стало тихо. Будто мир на секунду замолчал, давая ей шанс.

Каток жил своей жизнью. Где-то у борта щелкали коньки, кто-то из младших спортсменок тихо перешёптывался, лед потрескивал под резкими торможениями. Холод поднимался от поверхности, пробирался сквозь ботинки, но Эмили его почти не чувствовала. Она стояла в центре площадки, смотрела на отражение ламп во льду и понимала – если сейчас остановится, всё снова развалится.

Тренер не торопил. Он стоял у борта, сложив руки на груди, и смотрел на неё так, будто уже всё решил заранее.

Эмили медленно отъехала назад, выстраивая траекторию. Внутри всё кричало: «Рано. Не сейчас». Но что-то упрямое, почти злое, толкало вперёд. Она знала – четверной аксель был безумием. Даже попытка. Даже мысль. Но после того, что только что получилось, отступать казалось ещё страшнее.

Она сделала глубокий вдох.

Разгон начался неровно. Лезвие чуть зацепило лёд, плечо ушло в сторону, и Эмили тут же попыталась это исправить. Сердце стучало так громко, что заглушало все звуки вокруг. В момент захода на прыжок тело запомнило движение, но мысли вмешались – слишком резко, слишком поздно.

Отрыв.

В воздухе она поняла: что-то не так. Вращение сбилось, ось «поплыла», ноги разошлись на долю секунды – этого хватило. Приземления не было. Был удар.

Эмили рухнула на бок, лезвие скользнуло, и инерция швырнула её прямо в бортик. Глухой звук удара разрезал пространство катка. Боль вспыхнула ярко, резко – в плече, в спине, в рёбрах. Воздух выбило из легких, в глазах потемнело.

На секунду всё остановилось.

Кто-то ахнул. Кто-то выдохнул с облегчением, когда она не осталась лежать.

Эмили лежала на льду, глядя в потолок. Лампы расплывались, но сознание было ясным. Боль была, да. Но не та, что ломает. Та, что злит.

Она сжала зубы, уперлась ладонями в лёд и медленно села, потом поднялась на колени. Коньки скользнули, но она удержалась. Сердце колотилось, руки дрожали, но она встала.

Отряхнула колени, словно стереть можно было не только лёд, но и сам момент падения.

– Я в порядке, – сказала она вслух, скорее себе, чем кому-то ещё.

Тренер уже шёл к ней. Его шаги были резкими, недовольными. Он не спрашивал, не всё ли с ней нормально. Не смотрел, не ушиблась ли. Он смотрел так, будто видел только результат.

– Что это было? – холодно спросил он, останавливаясь у борта.

Эмили подъехала ближе, чувствуя, как ноет плечо.

– Я… – она запнулась, потом выпрямилась. – Я пошла на четверной.

– Я это видел, – перебил он. – И видел, чем это закончилось.

Он резко махнул рукой в сторону борта.

– Это просто ужасно, Эмили. Ужасно.

Слова ударили сильнее, чем лёд.

– Вы же видели аксель до этого, – сказала она тише, чем хотела. – Он был чистый.

– Один прыжок ничего не значит, – отрезал тренер. – Особенно когда следующий – провал.

Он наклонился чуть ближе, понизив голос, но от этого он стал только жёстче.

– Если ты на отборочных сделаешь так же, можешь сразу уходить со льда. Это будет конец. Судьи не прощают таких ошибок. Никто не прощает.

Эмили сжала пальцы в перчатках.

– Я стараюсь, – сказала она. – Я выкладываюсь.

– Стараться недостаточно, – холодно ответил он. – Олимпиада – не место для «почти получилось».

Он выпрямился и отвернулся.

– Отработай заход. Без фантазий. Без геройства. И постарайся больше не падать, как новичок.

Тренер ушел, оставив после себя тишину и ощущение пустоты.

Эмили осталась одна в центре катка. В ушах звенело. Боль в плече напоминала о себе каждым движением, но она стояла прямо, глядя на лёд под ногами. Там, в отражении ламп, всё выглядело идеально – ровно, чисто, спокойно. Совсем не так, как внутри.

Она медленно поехала к стартовой точке. Не для прыжка. Просто чтобы ехать. Лёд принимал её, как всегда. Скользил, поддерживал, не обвинял.

Эмили сглотнула.

Она упала – и встала. Сделала невозможное – и услышала, что этого мало. Но где-то глубоко внутри, под усталостью и болью, тлело упрямое чувство: она всё ещё здесь. На льду. И это ещё не конец.