Читать книгу Лед помнит нашу любовь - - Страница 6

Дом Эдварда встретил его тишиной, в которой было слишком много пространства и слишком мало жизни. Огромный холл утопал в холодном свете – мраморный пол, высокие потолки, стеклянные поверхности, отражающие фигуру хозяина, словно чужого человека. Здесь всё было дорогим, выверенным, идеальным. И абсолютно пустым.

Эдвард захлопнул за собой дверь чуть сильнее, чем нужно. Эхо прокатилось по дому и тут же затихло, словно даже стены не хотели запоминать этот звук. Он снял мокрую куртку, бросил её на спинку дизайнерского кресла и сделал шаг вперёд.

– Значит, ты всё-таки соизволил вернуться.

Голос отца раздался со стороны гостиной. Ровный, холодный, без намека на приветствие.

Эдвард замер на секунду, затем медленно выдохнул и пошёл дальше.

Отец стоял у панорамного окна, спиной к нему. В руках – бокал с виски. Костюм сидел идеально, как всегда. Ни одной лишней складки. Ни одной лишней эмоции.

– Тренер звонил, – продолжил он, не оборачиваясь. – Сказал, что сегодня ты был жалок.

Эдвард сжал челюсть.

– Я нормально отыграл, – ответил он глухо.

Отец усмехнулся и наконец повернулся.

– Нормально? – переспросил он. – Ты считаешь «нормальным» терять шайбу, запаздывать с пасами и позволять каким-то щенкам выглядеть лучше тебя?

Он сделал шаг вперёд.

– Ты – Роули. Тебе нельзя играть «нормально».

Эдвард бросил сумку на пол.

– Это была тренировка, – сказал он жёстче. – Не матч.

– Для тебя каждая тренировка – экзамен, – резко ответил отец. – Или ты уже забыл, сколько денег и связей вложено в твою карьеру?

Он сделал глоток виски.

– Тренер сказал, что ты был рассеян. Что ты не слушал. Что выглядел так, будто тебе плевать.

– Может, потому что мне и правда плевать, – вырвалось у Эдварда.

Тишина ударила сильнее крика.

Отец медленно опустил бокал на стол.

– Повтори, – сказал он тихо.

Эдвард выдержал взгляд.

– Я сказал, что мне плевать.

Лицо отца потемнело.

– Ты неблагодарный, – процедил он. – Я дал тебе всё. Дом. Имя. Возможности. А ты позволяешь себе такое поведение?

– Ты дал мне график, – резко ответил Эдвард. – И ожидания. Ничего больше.

– Ты живёшь в доме, о котором другие могут только мечтать!

– Это не дом, – перебил Эдвард. – Это музей.

Он развёл руки.

– Здесь даже дышать страшно, чтобы что-нибудь не испортить.

Отец подошел ближе. Теперь они стояли почти вплотную.

– Ты думаешь, мне было легко? – спросил он. – Думаешь, мне не приходилось жертвовать?

– Ты жертвовал мной, – сказал Эдвард. – Всегда.

Глаза отца сузились.

– Следи за языком.

– Или что? – Эдвард усмехнулся. – Ты вычеркнешь меня? Перестанешь финансировать? Лишишь фамилии?

Он наклонился вперёд.

– Я для тебя не сын. Я проект.

Отец резко поднял руку, но остановился. Его голос стал ледяным.

– Если ты продолжишь в том же духе, ты не доживешь до профессиональной лиги. Я не позволю тебе позорить имя Роули.

Эдвард рассмеялся – коротко, пусто.

– Позорить? – переспросил он. – Ты правда думаешь, что проблема во мне?

Он развернулся и направился к лестнице.

– Завтра у тебя дополнительная тренировка, – бросил отец ему вслед. – И если я ещё раз услышу подобные жалобы —

Эдвард остановился на середине лестницы.

– Знаешь, что самое смешное? – сказал он, не оборачиваясь. – Ты всё ещё думаешь, что страх делает людей сильнее.

Он поднялся на следующую ступень.

– А он просто делает их пустыми.

Эдвард ушёл наверх, оставив отца одного в огромной гостиной. Тот стоял неподвижно, глядя в окно, где город жил своей жизнью – без правил, без ожиданий, без фамилии Роули.

А наверху, в комнате, Эдвард закрыл дверь и медленно сполз по ней на пол, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

Дом был роскошным.

Но в нём не было ни тепла, ни тишины, ни места, где можно было просто быть собой.

Комната встретила Эдварда полумраком и ровным, почти стерильным порядком. Здесь всё было таким же, как всегда: идеально заправленная кровать, тёмные шторы, массивный стол из темного дерева, на котором не было ни одной лишней вещи. Даже воздух казался выверенным – прохладным, спокойным, без намека на хаос.

Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Несколько секунд просто стоял, глядя в пустоту, пытаясь выровнять дыхание. Разговор с отцом всё ещё гудел в голове, как назойливый шум, от которого невозможно избавиться. Каждое слово, каждый упрек будто впечатывался в стены.

Эдвард медленно прошёл вперёд и остановился у стены напротив кровати.

Там висели фотографии.

Они занимали почти всю поверхность – аккуратно размещённые, в одинаковых рамках. Его мать. В разные годы. В разных местах. На одних она смеялась, запрокинув голову, на других смотрела в камеру спокойно и уверенно, словно знала о себе что-то, чего не знал никто вокруг.

Он подошёл ближе.

На одной фотографии она была совсем молодой – светлые волосы собраны небрежно, глаза живые, упрямые. На другой – старше, с усталой улыбкой, которая выглядела так, будто держалась из последних сил. И всё равно – красивая. Всегда.

Эдвард смотрел на них молча. Его лицо оставалось неподвижным, но внутри что-то медленно, болезненно сжималось.

– Ты могла остаться… – тихо произнёс он, не осознавая, что говорит вслух.

Его пальцы скользнули по краю одной из рамок. Холодное стекло. Настоящее. В отличие от воспоминаний.

Он помнил её запах – слишком отчётливо. Табак, сладкие духи, что-то горькое. Помнил, как она обещала прийти на его первый важный матч. Как улыбалась и говорила, что обязательно будет. А потом он стоял на льду, искал её глазами среди трибун – и не находил.

Эдвард сжал челюсть.

– Ты выбрала не меня, – сказал он уже жёстче. – Ты выбрала уйти.

Он отвернулся от стены и прошёл к кровати, тяжело опустился на край. Комната снова погрузилась в тишину. Только далекий шум города за окном напоминал, что жизнь продолжается – где-то там, не здесь.

И именно в этот момент, совершенно некстати, в его голове всплыли другие глаза.

Тёмные. Внимательные. Чужие.

Эмили.

Он нахмурился, будто само её имя было раздражителем. Попытался сосредоточиться на чём угодно другом – на тренировке, на отце, на матери. Но вместо этого перед ним снова возникло её лицо, освещенное редким светом кладбищенского фонаря. Влажные ресницы. Напряженные губы. То, как она смотрела на него – не с восхищением, не со страхом, а так, словно пыталась понять.

Его раздражало это больше всего.

Эдвард резко встал и прошёлся по комнате. Сделал несколько шагов, потом ещё. Снял часы, бросил их на стол. Провёл рукой по волосам.

– Чёрт, – пробормотал он.

Её запах всё ещё был с ним. Он осознал это внезапно и от этого разозлился ещё сильнее. Лёгкий, почти незаметный – что-то свежее, холодное, смешанное с дождём и льдом. Он чувствовал его на своей куртке, на руках, будто она оставила след, не прикасаясь.

Это было неправильно.

Она была никем. Просто девчонка с катка. Слишком упрямая. Слишком живая. Слишком настоящая.

Эдвард остановился у окна и уставился на ночной город. Огни машин, стеклянные башни, бесконечное движение. Здесь, с высоты, всё казалось простым и понятным. Люди внизу были точками. Эмоции – шумом.

– Забудь, – сказал он себе вслух. – Она ничего не значит.

Он повторил это ещё раз, будто убеждая не разум, а что-то более глубокое, упрямое.

– Ничего.

Но образ не уходил.

Он вспомнил, как она стояла у могилы – напряженная, но не отступившая. Как не отвела взгляд, когда он пытался её сломать словами. Как сказала, что он не тот, кем притворяется.

Эдвард стиснул кулаки.

– Ты не знаешь меня, – прошептал он в пустоту.

Он вернулся к стене с фотографиями матери. Снова посмотрел на её лицо, на её улыбку, такую далёкую и недосягаемую.

– Не знаешь… – повторил он, уже тише.

Между этими двумя образами – матерью, которая ушла, и девушкой, которая почему-то осталась в его мыслях, – пролегала странная, болезненная связь. И это пугало.

Эдвард отвернулся от стены и выключил свет.

Комната погрузилась во тьму.

Он лёг на кровать, уставившись в потолок, и закрыл глаза, заставляя себя думать о завтрашней тренировке, о скорости, о шайбе, о льде. О чём угодно, лишь бы не о ней.

Но где-то глубоко внутри он уже знал:

мысли об Эмили не исчезнут так просто.

Как не исчезла боль.

Как не исчезла пустота.