Читать книгу Война, мир и булка с маслом - - Страница 11

Карпов выдернул волос из бороды Толстого, когда тот медитировал на тему всепрощения. Волос оказался не волосом, а мистическим корнем, уходящим прямиком в почву коллективного бессознательного.

На месте вырванного волоса осталась не ранка, а глаз. Маленький, влажный, всевидящий глаз, который тут же уставился на Карпова с немым укором. Из глаза сочилась не кровь, а чернильная густота, в которой тонули буквы, слова и целые недописанные главы.

Сам волос в руке Карпова зашевелился и начал расти, превращаясь то в лиану из спутанных сюжетных линий, то в холодную змею литературной традиции. Он тянулся обратно к Толстому, пытаясь снова врасти, но глаз на подбородке моргнул, и связь прервалась.

Толстой при этом не шелохнулся. Он лишь глубже погрузился в медитацию, а его борода вокруг глаза зашевелилась, отгоняя назойливых мух-символов, слетевшихся на запах открывшейся вечности.

Карпов, держа в руке теперь уже целую нить судьбы (своей? толстовской? русской литературы?), почувствовал головокружение. Он увидел, как по волосу, как по проводу, побежали крошечные сцены: Наташа Ростова на первом балу, Пьер в горящей Москве, старый князь Болконский в предсмертной тоске.

Теперь этот волос хранится у него в гербарии, зажатый между страницами кулинарии прижатыми сверху трактатом по сапожному делу. Иногда по ночам он светится тусклым светом, и тогда Карпову снятся сны на языке, которого нет, но который понимаешь всем нутром. А у Толстого на подбородке так и остался тот глаз. Говорят, именно поэтому в поздних произведениях взгляд его стал таким всевидящим и беспощадным – он буквально смотрел оттуда, из самой сердцевины бороды.