Читать книгу Самый лучший шантаж - - Страница 9

Фай

«Мой план идеален: тебе не нужно ничего делать. Просто будь рядом и смотри влюблённо. А я буду черпать из этого взгляда всё своё счастье. Односторонне, но эффективно. Ты же не против?»

Проводив Адама взглядом, я поплелась домой. В голове было пусто и тяжело одновременно. Хотелось лишь одного – чтобы этот придурок-бывший наконец-то растворился в прошлом и перестал отбрасывать свою уродливую тень на мою новую жизнь. На эти… мои «фейковые» отношения, которые с каждым днём пахли всё меньше фальшью и всё больше чем-то хрупким, настоящим, за что я начинала бояться.

Мы встречались три месяца, но нельзя сказать, что все они были адом. Первый месяц он ухаживал – безумно, навязчиво мило. Он не приставал, дарил цветы почти каждый день, сыпал комплиментами, смотрел в глаза так, будто я была единственным светом в его вселенной. Это было похоже на красивую, но душную оранжерею. А потом… Потом всё изменилось. Ровно на стыке первого и второго месяца что-то щёлкнуло.

Как будто он решил, что я уже куплена и оплачена, и можно снимать упаковку. Сначала это были «заботливые» замечания по поводу моей одежды – слишком коротко, слишком ярко, слишком «для других». Мои любимые платья стали пылиться в шкафу. Ему казалось, что в них я «ищу внимания», а он не мог позволить, чтобы на его девушку смотрели. Я – красивая, я люблю, когда на меня смотрят с восхищением, как на солнечный свет. Но ему это было ненавистно. Даже лёгкий макияж превращался в повод для холодного, едкого комментария, который обжигал сильнее крика. В интимной жизни у меня просто не стало слова «нет». Его желание было приказом, от которого сжималось всё внутри, а его грубость он называл «страстью».

На втором месяце он впервые поднял на меня руку. Потом плакал, извинялся, дарил новые цветы, и порочный круг повторялся. Я верила его слезам. Но ненадолго. К середине третьего месяца я поняла: я не выдержу ещё одного цикла. Я просто не выживу в этом. В моей голове засела одна мысль, чёткая и ясная: Ни одна девушка не заслуживает такого. Никогда. Мужская рука не должна подниматься на женщину.

Я написала ему, что сообщила о его угрозах и преследовании в полицию, и что если он появится в радиусе квартала, то следующие месяцы проведёт в камере. Этот трюк сработал, что было очень странно – значит, он опасен не только для меня, но и для самого себя, раз так боится полиции. Этой же ночью, с чистой совестью и трясущимися руками, я сбежала из его квартиры, куда он успел перевезти часть моих вещей, мечтая «создать семью». Семью, построенную на страхе и контроле. Он перестал подходить близко, но не исчез. Его звонки с неизвестных номеров и жуткие, полные ненависти сообщения всё ещё иногда прилетали, как грязные камни в окно моей новой, такой шаткой, жизни.

И теперь, шагая по тёмной улице, я сжала кулаки в кармане кофты. Он мешал не только мне. Он мешал этому новому чувству, этим тёплым взглядам Адама, этой иллюзии безопасности, которая с каждым днём становилась всё нужнее и всё реальнее. Я хотела, чтобы он исчез. Навсегда.

Зайдя в квартиру, я замерла. В доме пахло чистотой, ароматным ужином и свежевыстиранным бельём. Всё блестело, каждая вещь лежала на своём месте. У меня сжалось сердце – такое бывало только тогда, когда происходило что-то очень важное. Или страшное.

– Мам? Где ты, мам? – Голос прозвучал тревожно даже для меня самой. В квартире пахло… чистотой. Не просто порядком, а каким-то новым, чужим запахом средства для мытья полов и свежестью. Это было неестественно. Пугающе.

Я нашла её в гостиной. Она сидела на диване, смотрела телевизор, но взгляд её был где-то далеко, будто застрял между кадрами старой плёнки.

– Ты чего кричишь? Я здесь.

– Дома так чисто… И пахнет. Ты что, даже диван почистила?

– Да. – Она ответила сухо, не оборачиваясь.

– Мам, не пойми меня неправильно… но за последние три года я никогда не видела такого порядка. Что на тебя нашло?

Она медленно повернулась. Глаза её были красными, но в них стояло редкое, почти забытое спокойствие.

– Прости меня, Фай.

Этих слов я не ожидала. Мечтала о них – да. Жаждала услышать хоть что-то, кроме молчания, которое глушило всё вокруг. Но услышать сегодня, вот так, без предисловий… почва ушла из-под ног. Я почувствовала, как по щеке скатывается первая слеза, и опустилась на диван рядом с ней.

– Прости меня, ладно? – Её голос дрогнул. – Я виновата перед тобой. И я приняла решение, которое, надеюсь, избавит твою жизнь от страданий.

– Мам, пожалуйста… ты меня пугаешь.

Мы так давно не говорили. Не по-настоящему. Не о чувствах, не о боли, не о папе. После его смерти в нашем доме будто выключили свет. Он был сердцем этого места – тем, кто смешил, обнимал, чинил протекающий кран и приносил маме букеты просто так, потому что «без тебя нет смысла». А её любовь к нему была таким цельным, хрустальным миром, что когда его не стало, этот мир разбился вдребезги. И осколками поранило нас обеих. Только я, кажется, пыталась склеить себя, а она… она просто легла на эти осколки и замолчала. И я тоже замолчала. Зачем открываться, если даже собственной матери я стала неинтересна? Проще было молчать. Проще было не чувствовать.

Но сейчас это молчание – годами копившаяся обида, горечь, детская боль от того, что меня оставили одну с этой пустотой, – всё это поднялось в горле едким комком. Я хотела крикнуть: «Да, ты виновата! Где ты была?!» Но слова застряли. Потому что передо мной сидела не та сильная, неуязвимая мама из моего детства, а женщина, разбитая горем. И я не знала, кого ненавидеть сильнее: её за то, что сломалась, или себя за то, что не смогла её спасти.

– Слушай… – Мама взяла мою руку, и её пальцы были холодными. – Я понимаю, что причинила тебе много боли. Да и сама я не рада такому исходу. Ты у меня такая молодец – и учишься, и работаешь… а я сдалась. Мне казалось, что без него больше нет смысла. Было одиноко. Невыносимо одиноко.

Из её глаз тоже потекли слёзы. Искренние, горькие. Она не просто говорила – она признавалась. Впервые за три года. И я подумала: мне же тоже было одиноко. Папа любил нас обеих безумно, но его любовь к маме была другим, взрослым чувством – всепоглощающим, почти мистическим. А я осталась одна со своей болью. Мне пришлось справляться в одиночку, потому что та, кто должна была быть опорой, сама рассыпалась в прах. И сейчас, когда она говорит об этом, становится ещё больнее – потому что легче было молчать, чем слышать, как она говорит о нём. Лёгкая обида закипела во мне: «А я? А моё одиночество? Ты его вообще видела?»

– Мам… зачем ты мне это говоришь? – Я прошептала, задыхаясь от слёз, в которых смешались облегчение, боль и этот гложущий, несправедливый укор.

– Я увидела мальчика, который тебя поцеловал. Того, что приезжал за тобой. – Она слабо улыбнулась. – Мне кажется, он в тебя влюблён.

– Нет, мам… такого не может быть.

– А я уверена. И думаю, ты тоже в него влюблена.

– Мы знакомы всего несколько дней. – Опустила я голову. – И к тому же… всё сложно.

– Отношения и любовь – это всегда сложно. – Мама попыталась улыбнуться полной улыбкой, но получилось только одним уголком губ. – Он приезжал за тобой, я видела в окно. И это… напомнило мне, как ухаживал за мной Андриан. – Мама называла папу так, потому что русское имя ей никак не удавалось выговорить, язык не поворачивался. А он только смеялся и целовал её в макушку.

Она замолчала, и в её глазах на мгновение вспыхнуло то старое счастье. Оно было таким живым и ярким, что моё сердце сжалось от острой, ревнивой боли – боли за то счастье, которого у меня больше никогда не будет, и за ту боль, которая у нас теперь общая.

– Он был таким, как этот твой парень – настойчивым, но нежным. Он мог поцеловать меня посреди улицы, когда я меньше всего этого ожидала, и мир вокруг замирал. Он приносил цветы каждый божий день, даже если это были просто одуванчики, сорванные у дороги. А когда тебя впервые дали ему подержать… Он плакал. Большой, сильный мужчина, а стоял в больничной палате, прижимал к себе крошечный свёрток и плакал от счастья, повторяя шёпотом: «Дочка. Моя дочка».

Она не сдержала улыбки, но слёз стало ещё больше.

– Я не хочу быть обузой на твоих плечах, дочка. Сегодня я позвонила врачу. Он предложил мне лечь в клинику – пройти лечение и поработать с психологом. Это всего на пару месяцев, но я думаю… у меня получится. И мы заживём обычной, спокойной жизнью. Мне просто нужно время, Фая.

Только мама называет меня русским именем – тем, которое при рождении дал мне папа. От этого слова внутри что-то обрывается и тает, смывая часть обиды, оставляя лишь щемящую нежность и эту давнюю, детскую тоску по той маме, что была раньше.

– Мам… я в тебя верю. У тебя точно всё получится. – Сквозь слёзы я улыбнулась и притянула её к себе, обняла изо всех сил, чувствуя, как её худые плечи вздрагивают от тихих рыданий. Я обнимала её, свою маму, и ту боль, которую мы обе носили в себе так долго, что она стала частью нас. И впервые за три года в этом объятии было не отчаяние, а слабая, хрупкая надежда.

– Спасибо. Я не подведу, обещаю. Ну всё, хватит реветь. – Она вытерла глаза рукавом кардигана и встала. – Может, поужинаем? Я приготовила курочку с картошкой, как папа раньше делал. Помнишь?

– Да, конечно. Давай поужинаем. Я только переоденусь.

Улыбнувшись ей – по-настоящему, впервые за долгие месяцы, – я побрела в свою комнату. Закрыла дверь на ключ, медленно сползла по ней на пол и, прижав колени к груди, разрешила себе тихо, беззвучно выплакать всё, что копилось годами.

Это были не просто слёзы. Это был прорыв плотины. Из меня хлынуло всё: застарелая обида на мир, который отнял отца; горечь на маму, которая сломалась и оставила меня одну; ядовитый стыд перед самой собой за то, что я позволила тому ублюдку-бывшему ломать меня, бить, унижать – и за то, что у меня хватило сил сбежать лишь тогда, когда он начал угрожать уже не только мне, но и моей жизни; и жгучая, едкая боль от осознания того, что я сделала с Адамом. Что я втянула его в свою игру, в свой фальшивый договор, использовала его силу и его готовность помочь, притворившись, что мне нужна лишь защита. А на самом деле я с самого первого взгляда хотела, чтобы он просто был рядом. Чтобы его твёрдые руки держали меня, а взгляд, такой живой и насмешливый, оставался на мне.

И теперь, когда мама заговорила, когда в доме снова пахнет жизнью и надеждой, я чувствовала себя самой большой обманщицей на свете. Какое я имею право цепляться за него, если начала всё с лжи? Сознательно подставила его под угрозы, под гнев своего бывшего, под возможные проблемы. Моя совесть грызла меня изнутри, терзая острыми, холодными зубами. Я поставила его в опасное положение, прикрываясь его же мужеством.

Я уткнулась лицом в рукав кофты Адама – той самой, что взяла в машине и забыла отдать. От неё пахло его одеколоном, чем-то древесным, тёплым и таким… нужным. И от этого знакомого, успокаивающего запаха стало ещё невыносимее. Казалось, меня просто разрывало изнутри. Я разревелась, дав волю всему, что копилось месяцами и годами: по этой одинокой, холодной зиме внутри, которая, казалось, никогда не закончится; по той девочке, которой я была раньше – уверенной, смелой; и по нему. По Адаму, который ворвался так стремительно, что я не успела даже понять, как сильно, как отчаянно начала в нём нуждаться. Как боюсь его потерять, даже не успев по-настоящему обрести.

В порыве истерики, захлёбываясь слезами и соплями, мне даже некому было выговориться. Единственный человек, которого я уже мысленно считала своим, моей опорой и моей тайной слабостью, был он. И я, с дрожащими, мокрыми от слёз пальцами, взяла телефон. Экран расплывался перед глазами.

Фай: Прости меня, ладно? Я не хотела, чтобы всё так вышло. Думаю, у тебя всё будет хорошо. Прощай.

Я отправила сообщение и тут же похолодела от ужаса, выронив телефон. Что он подумает? Поймёт ли, что это не просто слова, а крик о помощи, замаскированный под извинение? Паническое желание оттолкнуть его первым, пока он не отвернулся сам, увидев всю мою грязь и страхи? Я обхватила себя руками, стараясь унять дрожь, но слёзы лились рекой, смывая макияж, притворство и остатки сил. Я сидела на полу, в тишине своей комнаты, и чувствовала себя абсолютно разбитой, жалкой и бесконечно одинокой, даже понимая, что на самом деле уже не одна.

А ещё мне нужно было извиниться и перед Милли. За все эти недели отчуждения, за свои секреты, за ту стену, которую я выстроила между нами, пока пыталась просто выжить. Вдруг, в один момент, эта стена показалась мне самой глупой и ненужной вещью на свете.

Фай: Привет. Ты сможешь зайти ко мне? Я всё расскажу.

Ответ пришёл мгновенно:

Милли: С тобой всё в порядке? Конечно, скоро буду.

Больше я не намерена ничего скрывать. Я уверена – она меня не предаст. Пора научиться доверять и давать людям второй шанс. И себе тоже. Может, так моя совесть немного успокоится.

Немного успокоившись, я поднялась на ватных ногах и побрела в ванную. Умылась, смыла следы слёз, заново накрасилась. Не хотела, чтобы мама видела мои переживания – сейчас ей нужна моя сила, а не слабость. Переодевшись в удобные спортивные штаны и футболку и накинув его кофту, спустилась вниз.

Мама уже накрыла на стол. Мы просидели за ужином, даже не знаю, сколько времени, не переставая болтать и смеяться. Было так тепло и легко, что я почти поверила, что всё и правда наладится. Но нас отвлёк звонок в дверь.

– Это Милли, моя подруга. Мы пойдём наверх поболтать немного, ты не против?

– Конечно, болтайте. А ты потом меня с ней познакомишь? – Мама хитро улыбнулась.

– Конечно. А сейчас не хочешь?

– Нет, давай через пару месяцев. А то сейчас я… немного не в форме. – Она нервно сжала ладони.

– Хорошо, мам. Не волнуйся. – Я подошла, поцеловала её в щёку и побежала открывать.

Мы с Милли сразу поднялись наверх. Она уселась на кровать в позе лотоса, а я присела рядом и крепко обняла её. Сначала она удивилась, но потом прижала меня ещё сильнее.

– Что случилось, Фай?

Мне будто нужно было, чтобы кто-то задал этот вопрос именно сейчас. Меня прорвало. Я рассказала ей всё. О семье, о маминой борьбе с собой, о той боли, которую я годами прятала за маской равнодушия. О папе, который погиб, о бабушке и её русских словечках. Даже своё настоящее имя сказала. Она слушала, не перебивая, только иногда прикрывала рот ладошкой от удивления.

– Обалдеть. Значит, ты русская? И тебя зовут Фая? Ух ты…

– Не совсем. Просто папа и бабушка были русскими. Папа перевёз её сюда после девяностых – хотел начать всё с чистого листа. Потом встретил маму и, как сам говорил, влюбился с первого взгляда. А потом… инсульт. И всё. Его не стало в один миг.

Говорить об этом было невыносимо больно. Каждое слово обжигало горло, как будто я вытаскивала наружу осколки стекла, которые годами резали меня изнутри. Но я продолжала, потому что молчать было уже невозможно.

– А бабушка… – Голос у меня задрожал, и я на мгновение закрыла глаза, чтобы собраться. – Бабушка умерла ровно через неделю после его похорон. Врачи сказали – остановилось сердце. Материнское сердце просто не выдержало ухода сына.

Мне было так больно, что слова застревали в горле. Бабушка была моим целым миром. Каждый день после школы я бежала к ней – мы пили чай с вареньем, которое она сама варила, а еще учила меня тем старым русским словам, которые сейчас уже почти никто не помнит. Она гладила мне волосы и пела колыбельные, которые пела ещё папе. Её руки всегда пахли ванилью и тёплым тестом. А когда папа умер, она просто села в своё кресло у окна, посмотрела на его фотографию и тихо сказала: «Всё, солнышко моё, я устала». И словно потухла. Я осталась совсем одна – с мамой, которая ушла в своё горе так далеко, что я не могла до неё дотянуться.

– Фай… Спасибо, что поделилась со мной. Я раньше стеснялась подойти ближе – думала, оттолкнёшь.

– Я бы, наверное, и оттолкнула, – призналась я тихо, и снова к горлу подступил ком. – Прости. Прости за все эти месяцы холодности. Мне было так страшно, что если я пущу кого-то слишком близко, то они увидят всю эту… разруху внутри. Увидят, какая я на самом деле сломанная. И уйдут.

– Не уйду, – Милли твёрдо сказала и взяла меня за руку. – Никуда не уйду.

И в этот момент, сквозь всю боль и раскаяние, сквозь стыд за свои секреты и за ту ложь, с которой я начала отношения с Адамом, во мне затеплилась маленькая, хрупкая надежда. Может быть, доверие – это не слабость. Может быть, это и есть тот самый мост, по которому можно выбраться из одиночества.

– Это хорошо, что ты открылась, – мягко сказала Милли. Я заметила, как её взгляд стал осторожным, полным желания отвлечь меня от этой тяжёлой темы. – Я как раз присмотрела ту твою розовую кофточку… – начала она, пытаясь перевести разговор на что-то лёгкое.

Но я не дала ей договорить. Внезапным движением я повалила её на кровать, набросившись со щекоткой. Она ахнула от неожиданности, а потом залилась милым, беззаботным хихиканьем, отбиваясь и пытаясь увернуться. В этот миг тяжёлое отступило, уступив место чему-то простому и светлому – как в детстве, когда боль можно было защекотать до смеха. Мы смеялись до слёз, пока у меня не заныло от напряжения в щеках – мышцы, казалось, забыли, как это – растягиваться в настоящей, невынужденной улыбке.

– Сдаюсь! Сдаюсь, тиранка! – Милли выдохнула, откидываясь на подушку. Её взгляд упал на меня, и она вдруг прищурилась. – А это что за кофта на тебе? – спросила она, указывая на рукав толстовки Адама. – Я видела её на… о боже, вы что, уже?!!

– Нет, дорогая, – я вздохнула, и улыбка на моём лице стала немного вымученной и потухшей. – Вот тебе ещё одна неудачная история моей жизни. На десерт.

И я рассказала ей всё. О плане, о договоре, о всей этой абсурдной ситуации, которая обернулась чем-то слишком реальным. Милли слушала, и её рот медленно открывался от изумления, а глаза становились всё круглее.

– Фай, так не бывает, – наконец выдавила она, качая головой.

– Бывает. Вот, например, у меня, – я повернулась и упала на спину, глядя в потолок, словно там были написаны ответы на все мои глупые вопросы.

Подруга легла рядом, и её плечо касалось моего.

– Но я видела, как он на тебя смотрит, – тихо сказала она. – Это был не взгляд на «делового партнёра по фальшивым отношениям». Это был взгляд… как в кино.

– У меня дежавю, – Милли на секунду задумалась, а потом мы оба расхохотались, потому что вспомнили, как она точно так же давала комментарии по поводу Хэнка. Смех был горьковато-сладким, но он очищал душу.

– Мне кажется, это судьба, – прошептала она уже серьёзно. – Он тебе что-нибудь уже ответил?

Я взяла с тумбочки телефон. Сердце на мгновение замерло в глупой, детской надежде, но экран был пуст. Сообщений не было. Только моё одинокое «прости» висело в цифровой пустоте, как крик в бездонном колодце.

– Нет. Не ответил, – мой голос прозвучал тише, чем я хотела. Внутри снова похолодело. – Может, он просто одумался. Понял, что это ничего не значит и бессмысленная трата времени. Что я просто очередная проблема, от которой лучше отойти подальше.

– Ты просто расстроена и устала, – Милли обняла меня за плечи. – Думаю, завтра он что-нибудь да скажет. Ты же сама говорила – он не из тех, кто просто так сбегает.

Мы проболтали почти до ночи, о чём-то неважном и уютном. Потом Милли вызвала такси и уехала, а я, с неожиданно лёгкой и чистой совестью, наконец легла спать. Но даже закрыв глаза, я чувствовала, как в тишине комнаты отдаётся тихий, ноющий звон – отголосок неотправленного ответа и страх, что я всё испортила, прежде чем что-то успело начаться по-настоящему.