Читать книгу Поцелуй чужими губами - - Страница 32

Глава 32. Новая тактика Евгения

Прошло три дня после взрыва в гостиной. Три дня ледяного молчания. Людмила Павловна уехала, оставив в холодильнике контейнер с котлетами «для Женечки» и тягостное ощущение незавершённого спектакля. Евгений исчезал рано утром и возвращался за полночь. Я почти не видела его. И это было лучшим подарком.

Я готовилась к субботе. Простое платье, удобные босоножки, которые не жалко испачкать в пыли заброшенного сада. Мысль о встрече с Артёмом «просто так» грела изнутри, как робкое летнее солнце после долгой зимы. Роджер, чувствуя моё приподнятое настроение, носился по саду, гоняя бабочек.

Вечером в пятницу я, уставшая после разметки будущих цветников у Олега Борисовича, заказывала себе суши. Сидела на кухне, разбирала образцы плитки для дорожек, когда услышала ключ в замке. Сердце ёкнуло – неприятное, автоматическое. Я выпрямила спину, взяла в руки карандаш.

Он вошел не так, как обычно – не швырнул ключи на тумбу, не прошел грузно мимо. Он замер в дверном проеме, смотря на меня. На его лице была не маска злобы или презрения, а какое-то странное, неестественное напряжение.

– Привет, – сказал он. Голос звучал глухо, почти нормально.

Я кивнула, возвращаясь к эскизам.

– Привет.

Он прошел на кухню, открыл холодильник. Достал пиво, но не стал его открывать. Повертел банку в руках.

– Заказываешь ужин?

– Да.

– Можно… я тоже? – он спросил это так, будто предложил что-то неприличное.

Я подняла на него глаза, удивленная. Это была новая тактика? Сначала мама, теперь внезапная попытка гражданского мира?

– Карточка лежит на месте, – сухо ответила я. Закажи, что хочешь.

– Нет, я… – он поставил пиво на стол, сел напротив. Его движения были скованными. – Я имел в виду… можно вместе? Заказать что-нибудь? Как раньше.

Эти два слова – «как раньше» – повисли в воздухе ядовитым туманом. Никакого «раньше» не было. Была иллюзия, которую он создавал для себя, пока я тихо умирала в четырёх стенах.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Мне рано вставать завтра.

– Заказ? – спросил он, и в его тоне прозвучала знакомая едва уловимая издевка, которую он тут же попытался скрыть. – Что, твой архитектор уже настолько закрутил, что субботы заняты?

Внутри всё сжалось. Вот он, настоящий мотив. Не ужин. Не «как раньше». Ревность и попытка контроля.

– Мои планы тебя не касаются, Женя, – я отложила карандаш. – И да, я занята. У меня своя жизнь.

– Я вижу, – он пробормотал, и вдруг его лицо исказила какая-то мучительная, неискренняя попытка на улыбку. – Ладно, не буду лезть. Просто… хотел поговорить. Без мамы, без криков. По нормальному.

Я молчала, ожидая подвоха.

– Слушай, Вик… – он потянулся через стол, как будто хотел коснуться моей руки, но я отдернула её. Его рука беспомощно опустилась на стол. – Всё это зашло слишком далеко. Юристы, разделы… Это же абсурд. Мы же не какие-то чужие люди. Прожили вместе столько лет.

– Прожили, – согласилась я. – Это констатация факта. Не аргумент.

– Я могу быть аргументом! – его голос сорвался на повышенные тона, но он снова взял себя в руки, сделал паузу. – Я имею в виду… Давай попробуем всё это забыть. Начать с чистого листа. Ты же… ты изменилась. Стала сильной. Мне… мне это даже нравится.

От этих слов стало физически тошно. Они звучали фальшиво, как плохо заученная роль. Он не видел силы. Он видел угрозу. И пытался её обезвредить старым, проверенным способом – притворным вниманием.

– «Забыть»? – я повторила, и мой холодный тон, кажется, обжёг его. – Забыть годы пренебрежения? Забыть, как ты назвал меня бесплодной и никому не нужной? Забыть Катю? Или её тоже вычеркнем из истории?

Он поморщился, будто от неприятного запаха.

– Катя… это было ошибкой. Глупостью. Я разорвал с ней все контакты.

Я рассмеялась. Коротко, беззвучно.

– Поздравляю. И что, по-твоему, это меняет? Стирает всё? Ты думаешь, я поверю, что ты внезапно прозрел и увидел во мне человека? Ты просто увидел, что я ухожу. И что у меня теперь есть законные права на половину того, что ты считаешь своим.

– Не половину! – вырвалось у него, и снова прорвалась злоба. Он встал, начал мерить кухню шагами. – Виктория, давай без этого! Я предлагаю… я предлагаю всё исправить. Мы можем поехать куда-нибудь. В Италию. Ты всегда хотела посмотреть их сады. Я… я куплю тебе тот участок, о котором ты говорила! Тот, с видом на озеро! Ты сможешь разбить там свой питомник, что ли… Заниматься этим всерьёз!

Он говорил горячо, жестикулируя. Предлагал «подарки». Тот самый язык, на котором он разговаривал со мной всегда. Деньги. Покупки. Обещания, которые ничего не стоили. Раньше это работало. Сейчас это звучало как оскорбление.

Я смотрела на него – на этого взрослого, успешного мужчину, который вдруг обнаружил, что его кукла вышла из-под контроля и пытался нажимать на старые, заезженные кнопки. Но батарейки сели.

– Женя, – сказала я тихо. – Ты предлагаешь мне взятку. Чтобы я отказалась от своих прав. Подари мне целый остров – это ничего не изменит. Ты не извинился. Ты не сказал, что был неправ. Ты не видишь во мне равную. Ты видишь проблему, которую нужно решить. И ты пытаешься её… купить. Как всегда.

Он замер, его лицо побагровело от бессильной ярости и… растерянности. Его план «ухаживаний» дал сбой в самом начале. Он не ожидал, что я не просто откажусь, а разберу его манипуляцию по косточкам.

– Что тебе надо?! – крикнул он, уже не сдерживаясь. – Я же пытаюсь! Что ещё, блин, надо-то?! Я же не бью тебя, не пью! Дом, машины, деньги – всё есть! Чего тебе не хватает?! Ты бесплодна! Кому ты будешь нужна?!

В его крике была искренняя, звериная недоуменность. Он действительно не понимал. И в этом было самое страшное.

– Мне не хватает уважения, – сказала я, вставая. Мои ноги были ватными, но голова – ясной. – Мне не хватало его все эти годы. И то, что ты предлагаешь сейчас – это не уважение. Это паника. Ты испугался Зайцева. Испугался закона. Испугался, что твоя безупречная жизнь даст трещину. И ты думаешь, что связкой ключей от новой машины или путёвкой можно замазать эту трещину. Нельзя.

Я собрала свои эскизы.

– Закажи себе ужин. Я поем в своей комнате. И… не пытайся больше «исправлять» вот так. Это… жалко выглядит.

Я повернулась и пошла к лестнице, оставляя его одного посреди кухни с неоткрытым пивом и разбитой в дребезги тактикой. Я не слышала, чтобы он двинулся с места. Только тяжёлое, свистящее дыхание.

Войдя в свою комнату – мою крепость – я прислонилась к закрытой двери. Руки дрожали. Не от страха. От отвращения и странной, горькой жалости. Жалости к нему. К человеку, который настолько опустошён, что не знает других способов общения, кроме покупки и угроз. К человеку, который впервые за много лет попытался «ухаживать» и провалился с треском, потому что за ухаживаниями не было ни капли истинного чувства. Была лишь попытка заключить сделку на новых, невыгодных для него условиях.

На тумбочке замигал экран телефона. Уведомление от Артёма. Не сообщение. Фотография. Старая, потрескавшаяся каменная ваза, почти полностью скрытая зарослями дикого винограда. Подпись: «Нашёл это сегодня, когда ездил разведать путь на завтра. Похоже на чей-то давно забытый фонтан. Жду, чтобы показать тебе.»

Я смотрела на фотографию. На следы времени, на упрямую жизнь растений, пробивающихся сквозь камень. На простые, честные слова: «жду, чтобы показать тебе».

Контраст был настолько разительным, что перехватило дыхание. Там, внизу – фальшивые посулы целого мира, купленного на деньги, в которых не было души. А здесь – обещание тихого открытия в заброшенном саду. Не «я подарю тебе», а «я покажу тебе». Как равной. Как человеку, который поймёт ценность этой находки.

Я медленно выдохнула, и дрожь в руках утихла. Завтра – суббота. Просто так. Не для работы.

А война, как оказалось, шла не только на поле юридических битв. Она шла здесь, внутри этих стен. И в сегодняшнем маленьком сражении я только что одержала ещё одну, очень важную победу. Я не купилась. Я увидела фальшь. И назвала её своим именем.

Я ответила Артёму: «Это потрясающе. Не могу дождаться завтра.» И выключила свет, погружаясь в спасительную темноту своей комнаты, где пахло мятой с подоконника и свежестью после душа. Где меня ждал только свой собственный, честный покой.