Читать книгу Слон, который украл Аллу. Моя жизнь – приключение с рассеянным склерозом - - Страница 32

Конечно же, после глазной больницы я намылилась в городок!

Ерунда, что был ярко-синий бланш под глазом. Это же легко замазывается тональником «Балет» – старушки, помните такой? Он был одного цвета, качественный и прям навсегда. Им можно было замазать, мне кажется, и пулевое ранение, и следы от трактора, и даже расчленёнку. Я, как счастливая идиотка, влюблённая до потери пульса, собрала пакеты, рассчитала дорогу до городка по минутам и секундам с учётом туалета (да, уже началось это самое, вы поняли…) и пути от автобуса до дома и покатила в область. Бабушка только грустно вздохнула мне вслед:

– Ну куда тебя несёт? Алл, ну только из больницы, синяк под глазом. Может, не надо?

– Синяк не виден, я его замазала. А в городок поеду – там Андрей и друзья, и сегодня дискотека! Бабуль, ну очень надо, ты ж всё понимаешь…

– Не знаю, Алл, угомонилась бы ты…

– Всё, давай, бабуль, всё будет хорошо.

– Алл, ну аккуратнее там…

Я не ехала – я летела. Такое может быть только в восемнадцать! Сотовых телефонов ещё не было, соцсетей – тоже, всё на голой догадке. Приехала в гарнизон, долетела до своего дома, побежала к себе в подъезд, взлетела на третий этаж, достала ключ, начала открывать дверь. И понимаю, что он не входит в замок.

Первая мысль: «Я что, этаж перепутала, что ли? Совсем плохая…» Смотрю, нет, дверь моя, этаж мой, на стене все эти записи типа: «Алла, я тебя люблю. Любимый Владик, Дрон и так далее». В чём дело-то?.. Может, ключ другой? Да нет, у меня он только один всегда был, с зелёным шнурком… И тут меня как горячим душем обдали! Замок другой, новый вставили.

Блин, и что делать? И как так? Мне-то отец ничего не сказал! Обида… Гладкая и липкая. Какие-то мерзкие мурашки побежали по спине. «Он же был у меня в больнице, он всё видел – и ничего не сказал. Домой в Москву – не вариант, уже вечер, на улице почти темно, осень… Да я как бы вроде домой и приехала!..»

В голове менялись и кружились разные мысли, и даже хотелось расплакаться, но потом решила, что поплачу потом как-нибудь. Но делать-то что? Я, конечно же, просто сползла на первый этаж, к Наташке, нажала лбом на звонок и так и стояла, про себя думая: а вдруг её тоже нет дома? Ди-линь-ди-ли-и-инь! Дверь открылась, и с бурчанием Наташка отлепила меня от звонка:

– О-о-о… Алка, привет. Ты чего хулиганишь-то? Заходи. Чего случилось?..

– Привет. Пока ничего не понимаю. Замки новые, мне ничего не сказали, хотя мы в больнице виделись… Наташ, можно у тебя переночевать?

– Да не вопрос, заваливай. Я деда твоего видела, он замок менял, кстати. Я ещё и подумала, чего они там делают…

– Короче, поменяли. Ну и хрен с ними. Обидно, ну ладно, ничего…

– Алк, давай садись ужинать и пошли собираться. Время! Дискотека же.

После смерти мамы Наталья просто стала хозяйкой дома. В квартире всё переставила, всё переделала. Следила за папой. Дядя Лёша был очень строг и немногословен, в части его называли Лютый. Но, как часто это бывает, все строгие люди в один момент рушатся и впадают в адский и дикий запой. И это, как правило, бывало раз в год. Дядя Лёша уже давно не служил, занимался пасекой, разводил в гараже индоуток и кур. Ничто не предвещало беды. Он не пил ни грамма, не курил, но в какой-то непредвиденный момент просто распадался на атомы и запивал по-чёрному, до чертей и комы… Привести в чувства его могла только старшая сестра, которая приезжала на неделю из Калуги, возвращала запойного брата на землю, наводила шорох в хозяйстве пернатых, приводила убитую квартиру в изначальное состояние и уезжала. Теперь всё это могла делать и Наташа. Дом сиял чистотой, всё приготовлено, накрыто. Короче, молодая хозяйка.

Мы кружились у зеркала старенького, ещё маминого трюмо. Я ещё раз тщательно замазала свой синяк. Он у меня был красивенный, серо-синий, с жёлтыми переходами, одним словом – фонарь! Конечно, ухахатывались, как обычно… Потом ещё и наряжались час, шёлковые брюки и ботинки на каблуках, ну супер же! Помните такие? Они ещё типа с каким-то там рыбьим мехом.

Прибежали в ГДО, встретили всех девчонок. После больницы радости не было предела. А Андрея я не вижу, думаю: «Ну попозже придёт, обязательно придёт». Оттанцевали, отскакали… Наташа ушла с Русей, кто куда… Стоим с моей Светой у входа, идёт Ирка Володина:

– Ир, привет. А Андрей не придёт?

– О, привет! Не-е-е, у него в части объект горел ночью, они его тушили, он только утром приходил, в ночь тоже там будет.

– Вот засада, как же так… И чё делать…

– Ой, да ладно, что, соскучилась, а?

Ну всегда же эти мелкие сёстры – такие звездульки, типа это их брат такой, а ты кто такая? С гордостью смеялась Ирка:

– Так и сходите к нему, он сегодня на ближнем при́воде. (Справка: ближний привод – радиотехническое обеспечение аэродрома, даёт взлёт и посадку самолётам.) Там у них звоночек, позвоните, они откроют.

Мы со Светкой молчали и тупо смотрели друг на друга. В животе залетали бабочки, в одном месте зашевелилось шило, ну а про жопу, которая ищет приключений, я вежливо умолчу.

– Коломенская, нет… Ты же не хочешь туда сходить? Алл, ну не-е-ет… Уверена?

Я, честно, не ожидала, что Светка ввяжется со мной в эту авантюру. Совсем не ожидала. Но, когда подруга намекнула, что возможно и такое…

– А давай сходим, Светик. Ну мы быстро. Туда и обратно. И я у тебя останусь ночевать, а?

– Эх, – вздохнула Светка. – Почапали.

И мы попёрлись на первый КПП, молча, нога в ногу. На дворе половина двенадцатого, осенняя темень, лужи, грязь. Мы чешем через городок. Народу много, так как после дискотеки все тусят на улице. Встретили Наташу с Русей. Я предупредила, что останусь ночевать у Светы, так как мы на точку, объяснять нет времени, так надо. Мы, дуры молодые, возомнили себя прям штирлицами, ну или декабристками – в трудную минуту идём поддержать любимого человека! Когда нас окрикивали знакомые с вопросом: «А вы это куда идёте?» – Светка прижимала палец к губам и говорила таинственным голосом: «На точку, в часть! Тсс!»

Мы прошли городок, прошли через КПП, прошли через железнодорожные пути, по проезжей части, вдоль аэродрома – к приводу, который стоял в километре от городка в чистом перепаханном поле на, так сказать, островке за колючей проволокой. Ну, конечно же, все гарнизонные знали, что́ это там вдали. Ну вроде оно и не так далеко, вот же, рукой подать.

Идём… Болтаем… Дорога перешла в чёрное мокрое перепаханное поле. Из окна автобуса или машины оно кажется не таким уж большим, а тут нет ему ни конца, ни края. Огромные куски мокрого чернозёма в темноте просто отливали блеском, даже каким-то жирком. Мои ботиночки на каблуках – я же не просто про них написала в начале – разъезжались в разные стороны, куски земли налипали к пластиковой подошве комками, отчего ботиночки становились тяжеленными, неподъёмными…

– Блин, Алк, вот куда мы прёмся? Ну ладно ты к своему Андрею, а я-то чё там забыла?

– Не ругайся, я его два месяца не видела, в больнице только чуть-чуть, и всё. Будет твой так сидеть – и я с тобой попрусь, Светк, не ругайся…

– Некому пока так сидеть, – сморщилась Светка. (Её история любви достойна отдельной главы, об этом как-нибудь потом.)

И мы шли, плыли, как два бульдозера, по грязи. Начался ещё и мелкий осенний дождик – такой мерзенький, которого и не видно, но ты идёшь вся мокрая и сырая.

– Вообще красота, Коломенская. Ещё вот дождя нам и не хватало. С тебя бутылка шампанского!

– Свет, две бутылки, обещаю, только давай дойдём. Назад уже нет смысла, а?

Доплыли мы до точки. И тут понимаем, что по всему периметру объекта бегает огромная отвязанная чёрная собака и гавкает на всю округу, бросается на колючку, отбегает и нападает опять.

– Бли-и-ин, ужас какой!!! Я тебя щас прикончу, Коломенская, дорогая моя, – бурчала Светка.

– Надо в звонок позвонить… – мямлила я.

– Каким образом, интересно? К калитке-то не подойти, там собака сожрёт нас сейчас.

Псина и правда была знатная: чёрная, мокрая, лохматая… А может, у страха глаза велики. Становилось уже и холодно, осень как-никак, мои шёлковые брюки были заляпаны грязью по самую, извините, жопу. Ботинки тонули в глине. Спина мокрая от усилий и страха. Большая жёлтая луна плыла в чёрном небе, иногда закрывалась тёмными облаками, которые в лунном свете выглядели как рваные тряпки. И синяк! Картина маслом.

– Давай орать. Может, услышат и выйдут, – сообразила подруга.

– А давай, точно…

– Давай хором! Вот чтобы уже наверняка!

– Давай…

Собака явно решила, что это мы ей так рады, и начала гавкать ещё сильнее и отчаяннее, с раскатами и подвываниями. Мы пытались перекричать её и орали до хрипоты. В тёмном ночном поле разносилось страшное:

– Андре-е-ей-гав-гав-гав!!!

Стало ясно, что дело-то пустое: чем сильнее орём мы, тем сильнее радуется псина – и гавкает ещё громче.

– Давай орать тихо. Когда эта дворняга стихает, тогда орём громко.

Все попытки горланить на разные тона провалились. К звонку не подойти, через проволоку мы перейти боимся, там собака… Ох… Было уже просто отчаяние: столько переться, столько этого ждать, столько мечтать увидеть его – а ничего не получается.

Мы поорали ещё пару раз. Собака уже устала, просто громко, но хрипло сказала «гав» и ушла куда-то вглубь. В кусты.

– Ура, пошли ближе… – сказала осипшим голосом я.

Мы, как две партизанки, посеменили ближе к калитке, держась за какие-то горбыли, которые торчали в поле. И – о, чудо! – распахивается дверь, так сказать, бункера, и выходят три мужских силуэта с ржанием и смехом. Я уже не знала, то ли плакать, то ли смеяться, охрипла, устала и замёрзла – и слышу голос Андрея:

– Кто здесь? Вам чего надо? Шарик, иди в будку, задрал гавкать…

– Андрей, это мы, Андрей… – жалобно заблеяли мы со Светкой.

– Кто мы?! А вы тут что делаете-то? Алка, ты как сюда пришла? Блин, ну вы даёте. Бабы, вы тут как?

– Сеструля твоя сказала позвонить в звоночек – и вы выйдете. А тут собака нас чуть не съела…

– Какая собака? Шарик, что ли? Да он же добрейшей души человек, он же дурачина, добряк. А вы тут давно вообще?

Шарик ластился и облизывался, скакал выше головы.

– Ну час точно орём уже.

– Зачем орёте-то? Мы там всё равно ничего не слышим, бункер же.

– Короче, мы пришли пешком, а ты…

Я уже просто плакала, размазывала потёкшую косметику по лицу. Было обидно, как в детстве.

– Да ну хватит, не плачь, я завтра хотел в Москву к тебе ехать, соскучился, с этим пожаром вторые сутки не спим, блин. Заходите внутрь, погрейтесь хоть… Блин, так соскучился…

Андрюха обнял меня, и мы зашли в тепло и на свет. Кучи какой-то непонятной аппаратуры возвышались посреди помещения. И тут я рассмотрела любимого на свету. Огромный синяк горел у Андрюхи под глазом, а ободранный нос завершал картину… Светка закатилась смехом, держась за живот:

– Вот вы действительно два сапога пара, черти Володины.

– В смысле, Кореневская, ты о чём?

– А ты посмотри повнимательнее на свою любимую, особенно под левый глаз! На́ вот платок носовой, подотри ей под глазом и посмотри…

Да, мы сидели, обнявшись, счастливые, влюблённые и с одинаковыми синяками под левыми глазами. Да и плевать, я же дошла, смогла. Господи – «дошла»! Вот у здорового человека не возникло бы такого счастья.

В два часа ночи мы припёрлись к Светке домой. Мама её тихонько вышла в коридор и, кутаясь в серую шаль с длинными кистями, заспанным голосом спросила:

– Девочки, а вы где были?

– На точке! У Володина!

– В части, что ли?

– Ага…

Светка повернулась спиной и начала снимать ботинки. Через всю её кожаную куртку шли отпечатки лап Шарика, грязные и беспощадные.

Мама Светы улыбнулась.

– С ума сойти, дурочки… Ужин на столе, если будете. А вообще, идите спать, я всё постелила.