Читать книгу Книга третья: зеркало и пустота - - Страница 3

Дым от костров Поселения «Корни» пах не деревом, а старым пластиком, тлением и отчаянием. Это был запах того, что удалось найти, а не того, что хотелось жечь. Алиса стояла на краю импровизированной площади, слушая, как её собственное имя – вернее, то, что из него сделали – отскакивает от ржавых стен вагонов и щитов из гофрированного железа.

– Сестра! Сестра Алиса! Посмотри!

К ней тянули ребёнка – девочку лет семи, с гноящейся царапиной на руке. Алиса не была медсестрой. Она достала из рюкзака последнюю щепотку антисептика, добытого в развалинах аптеки неделю назад, и промокнула рану. Мать девочки смотрела на неё не с благодарностью, а с голодным, требовательным благоговением, будто ждала, что из пальцев Алисы брызнет свет и плоть срастётся мгновенно.

– Меня зовут просто Алиса, – тихо сказала она, завязывая тряпицу.

– Но тебя послал Светлый Отец, правда? – прошептала женщина, хватая её за рукав. – Ты же видела его? Он говорил с тобой?

Светлый Отец. Так здесь уже называли Аркадия. Миф рос быстрее, чем пшеница на скудных огородах. У неё сжалось внутри. Она выдернула руку.

– Он был человеком. И он мёртв. Теперь вам нужно надеяться только на себя.

Женщина отшатнулась, словно её ударили. В её глазах мелькнуло разочарование, почти предательство. Мифы были легче реальности. Они не требовали антисептика, которого больше не будет.

Алиса отошла, чувствуя на спине десятки глаз. Она несла с собой не надежду, а невыносимую правду: спастись можно только самому. И это было слишком тяжело для большинства. Им нужен был пастырь. Или палач.

Её пристанищем здесь был старый почтовый вагон, отцепленный и вкопанный в землю. Внутри пахло ржавчиной, пылью и её собственным немытым телом. Она заперла дверь на щеколду, скинула потрёпанную куртку и замерла у крошечного, забранного решёткой окна. Вечерело. У костров зажигали факелы. Смех, доносившийся оттуда, был слишком громким, истеричным – смехом тех, кто боится тишины.

Именно в тишине она чувствовала его. Не присутствие. Отголосок. Как царапину на старом виниле, которую ухо улавливает сквозь музыку. Аркадий. Не голос, а… направление. Ощущение тёплой тяжести где-то в районе груди, которое возникало, когда она думала о нём слишком сильно. Оно не утешало. Оно жгло. Напоминанием. Долгом.

В дверь постучали. Не так, как стучались за помощью – твёрдо, трижды. Она знала, чья это рука.

– Войди, Марк

Дверь открылась, впуская внутрь высокого мужчину с лицом, изуродованным старым ожогом, тянущимся от виска к скуле. Марк был не лидером «Корней», но их кулаком. Бывший охранник, выживший там, где учёные и поэты легли костьми. Он нёс под мышкой глиняную кружку, откуда пахло самогоном, перегнанным из прогнившей картошки.

– Опять твою святую кровь просили? – хрипло спросил он, ставя кружку на ящик. Его глаза, маленькие и пронзительные, скользнули по её фигуре, задержавшись на вырезе растянутой футболки, на контуре ключиц под тонкой кожей.

– Не трогай, Марк, – устало сказала Алиса, но без прежней силы. Усталость была их общей валютой.

– А что трогать? – Он шагнул ближе. От него пахло потом, дымом и агрессией. – Ты тут ходишь, как призрак, говоришь им неприятные вещи, а они всё равно на тебя молятся. Почему? Потому что он тебя трахнул? Потому что на тебе осталась пыль с его крыльев?

Она не ответила. Повернулась к окну. Это была ошибка.

Его рука схватила её за плечо, резко развернула. Пальцы впились в мышцы так, что больно.

– Слушай меня, святая, – его дыхание, сдобренное сивушным перегаром, обожгло её лицо. – У нас тут порядок. Жёсткий, но порядок. А ты со своей правдой и этим… этим взглядом, будто ты всех нас уже похоронила – ты этот порядок рушишь. Ты делаешь их слабыми.

– Они и есть слабые, – выдохнула она, не отводя взгляда. – Мы все слабые. Притворяться сильным – не значит быть им.

Он засмеялся, коротко и грязно.

– Философия. От того, кто выжил только потому, что какой-то учёный прикрыл её своим телом.

Это было ниже пояса. Грязно. И правда. Она дрогнула. Он почувствовал это – животное чутьё на слабину. Его вторая рука обвила её талию, прижала к себе. Тело его было твёрдым, обезвоженным мускулом. Она упёрлась ладонями в его грудь.

– Отпусти.

– Или что? – он прошептал ей в губы. – Ты ослепишь меня светом? Или позовёшь своего Светлого Отца? Он мёртв, Алиса. А я – живой. И мне нужен порядок. И тебе нужна защита. От них. – Он кивнул в сторону двери, за которой копился голодный, разочарованный люд. – Они скоро решат, что если их святой отец не пришёл, значит, его невеста обманула. И сделают с тобой то, что всегда делают с обманщицами.

Его губы грубо прижались к её шее. Не поцелуй. Метка. Действо утверждения власти. Его руки скользнули под её футболку, мозолистые ладони шершаво прошлись по рёбрам, по животу. В ней не было страха. Была тошнотворная, знакомая пустота. Та самая, что была после разлома. Насилие было просто другой формой того же распада – растворением её воли в чужой.

Она перестала сопротивляться. Её тело обвисло. Он воспринял это как капитуляцию. С хриплым звуком удовлетворения он оттащил её к настилу из досок, что служил кроватью, и свалил на него.

– Вот так-то лучше, – пробормотал он, расстёгивая свой ремень.

Алиса лежала и смотрела в потолок вагона, покрытый паутиной и ржавыми подтёками. Она чувствовала грубые прикосновения, слышала его тяжёлое дыхание, но её сознание отплыло. Оно было там, в пепельной пустыне. Смотрело на следы. Слушало тишину. «Любое движение уже было бунтом», – вспомнились ей её собственные слова. Так что это? Капитуляция? Или извращённая форма того же упрямства – выжить любой ценой, чтобы нести дальше то, что ей завещали?

Её молчание и неподвижность, в конце концов, разозлили его. Ему нужна была не просто плоть. Нужна была победа. Нужно было сломать.

– Заговори со мной, сволочь, – он ударил её ладонью по лицу. Голова дёрнулась, в ушах зазвенело. Во рту потекла медная солоноватость. – Кричи! Борись!

Но она не стала. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд был пустым, как та пепельная равнина. Таким, каким он был после разлома. В нём не было ни страха, ни ненависти, ни даже презрения. Было лишь наблюдение. Как учёный наблюдал бы за интересным, но неприятным насекомым.

Этот взгляд обжёг его сильнее, чем сопротивление. Он выругался, швырнул её на живот, грубо стянул с неё штаны. Его вторжение было резким, сухим, причиняющим острую, рвущую боль. Алиса вцепилась пальцами в доски. Древесина впивалась под ногти. Она сконцентрировалась на этой боли. На крошечной, конкретной, своей. Она была якорем. Не позволяла сознанию уплыть совсем.

Он двигался рывками, его пот капал ей на спину. Он что-то говорил – грязные, унизительные слова, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. Но она молчала. Молчала, пока он не издал хриплый стон и не обрушился всем весом на неё, запыхавшийся, липкий.

Тишина в вагоне сгустилась, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Он откатился, стал поправлять одежду, избегая её взгляда. Его триумф был пустым, как орех, выеденный червем.

– Не выходи сегодня, – буркнул он, уже стоя в дверях. – Будет собрание. Решим, что делать с твоими… проповедями.

Он вышел, хлопнув дверью.

Алиса медленно поднялась. Боль между ног была тупой и жгучей. Она подошла к канистре с водой, отпила немного, прополоскала рот, сплюнула розоватую жидкость. Потом смочила тряпку и начала методично, без эмоций, вытирать с кожи его пот, его запах, липкие следы.

В окно пробивался последний свет. Где-то за лесом, за сотни километров, пульсировал шрам от Кузницы. Голодная Тень шевелилась в своём гнезде. А здесь, в вагоне, пахло позором, болью и немытым телом.

Она достала из рюкзака грань от кубика Рубика и сжала её в кулаке до боли. Пластик впился в ладонь.

«Семя должно упасть в землю», – вспомнила она слова Аркадия. Эта грязная, насилуемая земля?

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Разбитая губа. Пустые глаза. Женщина, которую сделали сосудом для чужих мифов и чужих желаний.

Но где-то глубоко, под слоями боли и отчаяния, тлела та самая искра. Не светлая, не чистая. Тёмная, упрямая, свинцовая.

Ты ошибся, Марк, – подумала она, глядя на дверь. – Ты не сломал. Ты только закалил.

Она надела одежду. Боль была теперь её частью. Как и память об Аркадии. Как и долг перед Джоном. Как и эта грань кубика в кармане.

На площади начался шум. Собрание. Её суд.

Алиса поправила волосы, стерла последнюю каплю крови с подбородка и вышла навстречу своему новому разлому.