Читать книгу Книга третья: зеркало и пустота - - Страница 5

Лес не был тихим. Он гудел. Не привычным гулом жизни – стрекотом насекомых, пением птиц, – а низким, вибрационным гулом напряжения, будто сама земля была натянутой струной. Воздух пах влажной гнилью и чем-то металлическим, с оттенком озона после близкой молнии. Аномалия. Разлом где-то рядом дышал, и его дыхание пропитывало всё вокруг.

Алиса шла, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался болью – глухой, разлитой по всему телу, в которой уже не отделить удар ветки от прикосновения Марка, синяки на бёдрах от вывернутых суставов. Эта боль была её топливом. Она концентрировала её в узкую точку в груди, в тот самый тлеющий угол, где жило упрямство, и шла вперёд, сквозь колючий подлесок, через ручьи с мутной, отдающей ржавчиной водой.

Она не думала о направлении. Двигалась на юг, инстинктивно, как будто компасом ей служила сама тяжесть в ногах – уйти подальше, вглубь, туда, где не будет людских глаз и людских рук. Мысль о том, чтобы выжить, была абстрактной, далёкой. Сейчас важно было просто двигаться. Быть в процессе. Быть болью в движении.

Поэтому она не сразу услышала. Сначала это был просто лишний шорох в общем гуле леса. Потом – отдалённый хруст ветки. Ближе. Не случайный. Ритмичный. Кто-то шёл за ней. Не пытаясь скрыться. Но и не догоняя.

Алиса остановилась, опёрлась ладонью о холодный, обомшелый ствол сосны. Боль прилила к вискам. Она обернулась.

Из-за завесы серого папоротника, в двадцати метрах позади, показалась фигура. Низкая, худая, закутанная в слишком большой, потрёпанный плащ. Фигура замерла, увидев, что её заметили.

Алиса молчала. Ждала.

Фигура сделала неуверенный шаг вперёд, потом ещё. Спустя мгновение Алиса узнала её. Девушка из сарая. Та, что приложила к её губе влажную тряпицу. Её лицо, бледное и испуганное, выглядывало из-под капюшона. В руках она сжимала маленький, тощий узелок.

Они смотрели друг на друга через полосу гниющего леса. Ничего не говоря. Гул разлома заполнял паузу.

Девушка первая не выдержала взгляда. Она опустила глаза, потом снова подняла их, и в них был не страх, а отчаянная, почти истеричная решимость.

– Я… я пойду с тобой, – её голос сорвался на высокой ноте, тонкий, как струна.

Алиса не ответила. Она повернулась и пошла дальше. Это был не отказ. Это была проверка.

За её спиной послышались торопливые, спотыкающиеся шаги. Девушка догоняла. Через несколько минут она шла уже рядом, стараясь попадать в шаг, дыша часто и прерывисто. От неё пахло дымом, человеческой немытой кожей и страхом.

– Меня зовут Мария, – выпалила она, словно боясь, что если не сказать сейчас, больше не представится случая.

– Зачем? – спросила Алиса, не сбавляя темпа и не глядя на неё.

– Я… я не могу там остаться.

– Почему?

– Потому что… – голос Марии дрогнул. – Потому что если то, что они сделали с тобой… если это нормально… то завтра это сделают с кем-то ещё. С той, у кого нет даже тряпки, чтобы дать. А потом… потом со мной.

В её словах не было сострадания к Алисе. Был животный, эгоистичный, но кристально чистый ужас перед тем миром, законы которого она только что увидела обнажёнными. Она бежала не за Алисой. Она бежала от «Корней».

– Ты не знаешь, куда я иду, – сказала Алиса.

– Не важно. Любое место лучше.

– Там может быть смерть.

– Там уже есть смерть, – парировала Мария, и в её юном голосе прозвучала недетская горечь. – Просто медленная. От голода. От скуки. От… от их рук.

Алиса впервые смерила её взглядом. Девчонка. Кости да кожа. Глаза, слишком большие для исхудалого лица. В них читалась не сила, а предельная хрупкость, доведённая до точки кипения. Такая хрупкость либо ломается сразу, либо становится опаснее любой крепости.

– И что ты будешь делать, когда станет трудно? Когда будет больно? Когда захочется вернуться? – спросила Алиса, и в её голосе прозвучала не забота, а холодный, почти жестокий интерес.

Мария замялась. Она сжала свой узелок так, что костяшки пальцев побелели.

– Я не вернусь.

– Все так говорят.

Они шли дальше. Лес сгущался. Свет, пробивавшийся сквозь чащу, был тусклым, болотного оттенка. Гул нарастал, теперь в нём можно было различить отдельные звуки – далёкие, искажённые голоса, скрежет, похожий на скрежет веток по стеклу.

– А куда мы идём? – наконец осмелилась спросить Мария.

– Пока – просто вперёд. Потом увидим.

– А… а у тебя есть план?

– Выжить, – коротко бросила Алиса. – Это не план. Это состояние.

К вечеру они вышли к берегу медленной, чёрной реки. Вода казалась неподвижной, маслянистой. На противоположном берегу виднелись остовы каких-то построек, утонувшие в лианах. Гул здесь был самым сильным, исходил прямо из-под земли, заставляя вибрировать воду мелкими, зловещими кругами.

– Здесь опасно, – сказала Алиса, останавливаясь. – Разлом близко. Воздух отравлен. Нужно искать место для ночлега в стороне.

Мария лишь кивнула, её глаза были прикованы к чёрной воде. Она выглядела измотанной до предела. Её ноги в стоптанных ботинках явно подкашивались.

Они нашли полуразрушенную сторожку лесника – три стены, провалившуюся крышу, но с относительно целым углом, где можно было укрыться от ветра. Внутри пахло плесенью и мочой животных. Алиса молча сбросила рюкзак, достала остатки сухаря и протянула половину Марии.

Девушка жадно схватила, но, прежде чем есть, посмотрела на Алису.

– Спасибо.

– Не за что. Это логично. Ты ещё можешь ходить. Значит, можешь быть полезной, – ответила Алиса голосом, в котором Мария с удивлением уловила странное, отдалённое эхо Аркадия. Холодную рациональность.

Они ели молча. Сухой хлеб царапал горло. Снаружи сгущались сумерки, и гул, смешиваясь с воем ветра в щелях, становился звуком самого мрака.

– Они все такие? – тихо спросила Мария, не глядя на Алису. – Все мужчины?

– Не все, – после паузы ответила Алиса. – Но достаточно многих. Сила делает так. А страх позволяет.

– А ты… ты не боялась?

– Боялась. Но страх кончился. Осталось только… отвращение. И долг.

– Долг перед ним? Перед Светлым Отцом? – в голосе Марии снова прозвучало любопытство, уже не детское, а жадное, как у того, кто ищет хоть какую-то карту в кромешной тьме.

Алиса резко повернулась к ней. В полумраке её глаза казались тёмными провалами.

– Не называй его так. Его звали Аркадий. Он был человеком. Виновным. Сломанным. И он выбрал как умереть. Это не делает его святым. Это делает его… примером. Таким же уродливым, как всё остальное.

– Но он спас тебя. И… и попытался спасти всех.

– Он пытался исправить свою ошибку. Не более того. – Алиса отломила ещё кусок хлеба, жевала его медленно, механически. – И не спас. Никого не спас. Мир всё ещё здесь. И он всё ещё болит. Просто боль стала… другой.

Мария замолчала, переваривая это. Миф рушился у неё на глазах, оставляя после себя груду неудобных, колючих фактов. Казалось, она должна была расстроиться. Но вместо этого её лицо в темноте стало сосредоточенным. Как будто правда, даже самая страшная, была надёжнее красивой лжи.

– А что мы будем делать? – снова спросила она, но теперь её вопрос звучал иначе. Не «куда», а «что».

– Сначала – выжить здесь, этой ночью. Потом – найти место, где эта вибрация слабее. А потом… – Алиса замолчала, глядя в темноту за дырой в стене. – Потом посмотрим, есть ли ещё такие, как ты. Которым надоело быть грязью.

Ночь опустилась плотная, липкая. Гул не стихал, а Мария, измученная, вскоре уснула, свернувшись калачиком в углу на груде старой листвы. Её сон был беспокойным, она всхлипывала и бормотала.

Алиса не спала. Она сидела, прислонившись к стене, и смотрела на слабый отсвет неба в проёме крыши. Боль в теле утихла до тупого, фонового гула, вторившего гулу разлома. Она думала о Марии. О её хрупкости. О том, что взяла на себя ответственность за ещё одну жизнь. Не хотела. Не просила. Но факт был налицо.

И в этой мысли, против её воли, всплыло воспоминание. Не об Аркадии. О Джоне. О его словах: «Вы – семя. Вы должны прорасти». Она тогда думала, что семя – это идея, память. Но теперь понимала: семя – это она сама. И, возможно, эта дрожащая девочка рядом. Живые, раненые, злые клетки новой, уродливой жизни, которая отказывалась признать конец.

Внезапно Мария вскрикнула во сне и села, задыхаясь. Её глаза метались по темноте, не видя.

– Тише, – глухо сказала Алиса. – Ты в безопасности.

Мария повернулась к её голосу, дрожь пробежала по её телу.

– Мне снилось… он опять…

– Его здесь нет, – перебила Алиса. Её голос был ровным, как лезвие. – Здесь только ты, я и лес. И ты сильнее, чем думаешь. Потому что ты выбрала уйти. Это уже больше, чем сделали они все, вместе взятые.

Мария смотрела на неё, ловя ртом воздух. Потом медленно кивнула и снова улеглась, но уже не отворачиваясь. Она смотрела на тёмный силуэт Алисы, как на маяк в кромешной тьме.

А под утро, когда самый густой мрак начал рассеиваться, Алиса почувствовала не просто вибрацию в земле. Она почувствовала зов. Не звук. Импульс. Идущий не от разлома. Откуда-то извне. Слабый, но настойчивый. Как далёкий радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи. В нём не было слов. Было… ощущение цели. И боли. Знакомой боли.

Она подняла голову, вслушиваясь в гул уже не просто как в шум, а как в среду, в которой что-то передаётся.

Мария проснулась от её напряжённой позы.

– Что-то не так?

– Тишина, – прошептала Алиса не ей, а себе. – В гуле есть тишина. И она… зовёт.

Она встала, подошла к провалу в стене, глядя на сереющую восток. Где-то там, за десятки, может, сотни километров, не просто выживали. Искали. И, возможно, находили. Не спасение. Оружие. Или ответ.

Она обернулась к Марии.

– Вставай. Мы идём не просто вперёд. Мы идём на зов.

– На чей? – испуганно спросила девушка, поднимаясь.

– Не знаю. Но он похож на наш, – сказала Алиса и впервые за многие дни на её избитом, грязном лице мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее не улыбку, а оскал. Оскал охотника, учуявшего запах крови не своей, но врага. – Похож на боль, которая не сдаётся.