Читать книгу Книга третья: зеркало и пустота - - Страница 4

Площадь перед старым электровозом, служившим и штабом, и храмом, и виселицей, когда было нужно, кишила народом. Не сотни, но и не два десятка – почти всё взрослое население «Корней», человек сорок, выжатых жизнью до состояния жёстких, сухих щепок. Их лица в свете смоляных факелов казались вырезанными из тёмного дерева – с глубокими трещинами недоверия и страха.

Алису вытолкнули в центр, на открытое пространство, утрамбованное множеством ног. Марк стоял на подножке локомотива, возвышаясь над всеми. Рядом с ним – двое его «стволов», как здесь называли ближних охранников: здоровенные детища голода и жестокости с самодельными дубинками в руках.

– Посмотрите на неё! – голос Марка, хриплый и нарочито громкий, резал вечернюю тишину. – Сестра Алиса. Пришла к нам с пепла, с рассказом о свете и жертве. Говорила, что нужно держаться. Что нужно чувствовать. Что спасение – в нас самих.

Он сделал паузу, давая словам впитаться. Толпа замерла.

– И что? Стало легче? Нашлось больше еды? Перестали болеть раны? Нет. Стало только тяжелее. Потому что она напомнила нам, что мы одни. Что некому молиться. Она украла у нас последнее – надежду на чудо.

В толпе пробежал ропот. Слова падали на благодатную почву. Легче было верить, что тебя обманули, чем признать, что чуда просто не существует.

– Она несёт раздор! – крикнул кто-то с задних рядов.

– Шепчет что-то про какой-то «долг»! Про «семя»! Пока мы пашем, она философствует!

Алиса стояла, прямо держа спину. Боль между ног пульсировала тупым, унизительным напоминанием. Разбитая губа распухла. Она чувствовала на себе взгляды – не только злые, но и жадные. Мужские взгляды скользили по её фигуре, оценивающе, собственнически. История о «святой», которую изнасиловал кулак общины, уже, наверное, разнеслась. Она стала не просто обманщицей. Она стала доступной. И одновременно – опасной, отравленной. В её сторону плевали.

– Что ты можешь сказать в своё оправдание? – Марк повернулся к ней, играя в справедливого судью. В его глазах светился триумф. Он не просто устранял угрозу порядку. Он публично ломал икону, и это укрепляло его власть.

Алиса медленно подняла голову. Она не искала в толске сочувствующих взглядов – знала, что их нет. Она искала пустые. Те, в которых, как и в её собственном когда-то, не осталось ничего. Таких было несколько. Женщина лет пятидесяти, смотревшая куда-то сквозь происходящее. Молодой парень с трясущимися руками и пустым взором. Они не верили Марку. Они просто ничего уже не боялись.

– Я не буду оправдываться, – её голос прозвучал тише, чем ожидалось, но чётко, без дрожи. – Я говорила правду. Сказка о спасителе убивает быстрее голода. Она заставляет вас сидеть и ждать, пока сгниёт последняя картофелина.

– Так что же делать?! – взорвался высокий, тощий мужчина с перекошенным от ярости лицом. – Чувствовать, как дети пухнут? Чувствовать, как гниёт рана на ноге? Какая в этом польза?!

– Польза в том, – Алиса повернулась к нему, – что пока ты чувствуешь боль, ты жив. И ты знаешь, что её причиняет. Ты можешь искать картошку. Менять повязку. Драться. Умирать, но драться. А не ждать, когда кто-то придёт и сделает тебе не больно.

– Она призывает к бунту! – рявкнул Марк, теряя терпение. – Видите? Она хочет, чтобы мы перегрызли друг другу глотки!

– Я призываю не ждать милости! – голос Алисы набрал силу, в нём зазвенела та самая сталь, что держала её в пепле. – От мира, от неба, от выдуманных богов! Милости не будет! Есть только грязь, голод и то, что мы можем сделать друг для друга! Хотя бы не мешать! Хотя бы не становиться друг для друга ещё одной раной!

Она говорила не с толпой. Она говорила с теми пустыми глазами. И увидела – в глазах той женщины мелькнуло что-то. Не согласие. Узнавание. Как будто она вспомнила забытое слово.

– Довольно! – Марк спрыгнул с подножки. Его игра в справедливый суд кончилась. – Она опасна. Её слова – яд. В лучшем случае – её нужно изгнать. Чтобы несла свою «правду» в леса, к зомби.

– В худшем? – крикнул кто-то.

Марк подошёл к Алисе вплотную. Он оглядел её с ног до головы, демонстративно, как скот.

– В худшем – она должна заплатить за смуту. Очиститься. Община решит. – Он повернулся к толпе. – Она считает, что важно только то, что можно потрогать? Что чувства и вера – ничто? Пусть тогда познает на собственной плоти, на что способна община. На что способна плоть. Пусть станет общей. Чтобы каждый увидел, что в ней нет ничего святого. Только мясо. Как у всех.

Ледяная тишина повисла на секунду. Потом толпу всколыхнул гул. Не возмущения – ажиотажа. Голодного, тёмного, животного. В некоторых глазах вспыхнул нездоровый огонёк. Изнасилование кулаком общины – это одно. Ритуал публичного унижения, где каждый мог стать соучастником, смывая с себя собственную беспомощность, – нечто совсем иное.

– Ведите её в амбар, – приказал Марк своим «стволам». – Пусть желающие решат её судьбу. Справедливо.

Его люди схватили Алису за руки. Она не сопротивлялась. Сопротивляться сейчас значило дать им повод для ещё большей жестокости, для настоящей, а не ритуальной расправы. Её поволокли через толпу. Кто-то плюнул ей вслед. Кто-то, скрытый темнотой, ухватил за грудь, грубо сжав.

Амбар был старым, полуразрушенным, пахшим плесенью и мышиным помётом. Её втолкнули внутрь, набросили петлю верёвки на запястье и перекинули её через балку, заставив встать на цыпочки. Дверь захлопнулась. На секунду воцарилась тьма и тишина, нарушаемая только её собственным дыханием.

Затем дверь открылась, пропуская первого.

Это был тот самый тощий, яростный мужчина. Он дышал неровно, в его руках была не дубинка, а просто толстая ветка.

– Ты… ты говорила про мою Настю, – прошипел он. – Она умерла в прошлую зиму. От лихорадки. Я молился. Никто не пришёл. Ты говоришь – молитвы не работают. Значит, её смерть – просто так?

– Её смерть – это факт, – тихо ответила Алиса. – Твоя боль – тоже факт. Можешь потратить её на ненависть ко мне. Или… можешь просто помнить её. И стараться, чтобы другие не умерли так же.

– Помнить… – он фыркнул, и в звуке этом была вся горечь мира. – Я хочу, чтобы было не больно!

Он размахнулся и ударил её веткой по бёдрам. Удар был жёстким, болезненным, но не калёщим. Удар отчаяния, а не садизма.

– Больно? – спросил он, задыхаясь.

– Да, – просто сказала Алиса.

Он ударил ещё раз, и ещё. Слёзы текли по его грязным щекам. Он избивал не её. Он избивал боль, смерть, беспомощность. Через несколько ударов ветка сломалась. Он посмотрел на обломок в руках, на её посиневшую кожу сквозь порванную ткань, выдохнул что-то нечленораздельное и выбежал вон.

Были и другие. Молчаливый мужчина, который просто плюнул ей в лицо и ушёл. Пьяная женщина, кричавшая, что «все бабы такие, мнят себя святыми». Она царапнула Алису по щеке, оставив кровавые полосы.

Но были и те, кто приходил не для насилия. Одна девушка, лет шестнадцати, вошла, дрожа как осиновый лист. Она подошла близко, её глаза были полы ужаса.

– Они… они говорят, он тебя… Марк… – она не могла выговорить.

– Да, – подтвердила Алиса.

– И ты ничего не сделала? Не прокляла? Не умерла?

– Нет. Я жива.

Девушка смотрела на неё, будто видя призрак. Потом быстро, почти украдкой, вытащила из кармана тряпицу, смоченную в чём-то, и приложила к разбитой губе Алисы. Пахло слабой самодельной настойкой, возможно, из хвои.

– Спасибо, – прошептала Алиса.

Девушка кивнула, испуганно оглянулась и скрылась.

Последним, уже глубокой ночью, вошёл Марк. Он был один. Факел в его руке отбрасывал пляшущие тени на стены, заляпанные чьей-то давней кровью.

– Ну что, святая? Поняла, на что способны твои «люди»? – он подошёл вплотную. От него пахло самогоном и похотью. – Они не хотят твоей правды. Они хотят хлеба и зрелищ. А раз хлеба нет…

Он потушил факел, воткнув его в земляной пол. В темноте его руки нашли её тело. На этот раз не было даже намёка на ритуал. Была простая, грубая потребность подтвердить власть. Он рывком стащил с неё штаны, даже не развязывая верёвки. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки. Он вошёл в неё, и эта боль была острее, чем от ветки, глубже, унизительнее. Он дышал ей в шею, прижимал к холодной, сырой стене.

Алиса снова ушла в себя. Но на этот раз не в пустыню. Она представляла себе грань кубика в кармане куртки, висевшей на гвозде у двери. Представляла его чёткие края, яркий пластик. Концентрировалась на этой мысли, как на лезвии, отсекающем всё остальное.

Когда он кончил и отстранился, в сарае стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только его хриплым дыханием.

– Завтра уйдёшь, – сказал он, поправляя одежду. – Если останешься, они растерзают тебя по-настоящему. Или я сам это сделаю. Ты отработана.

Он вышел, оставив дверь открытой. Лунный свет серебристой полосой упал на грязный пол, на её босые ноги, на тёмные подтёки на внутренней стороне бёдер.

Она висела на верёвке, истекая болью и позором, и смотрела на этот лунный свет. И впервые за эту ночь, за много дней, она почувствовала не пустоту. Она почувствовала ярость. Немую, чёрную, абсолютную. Не на Марка. Не на толпу. На саму эту ситуацию. На мир, который снова и снова пытался превратить её в вещь, в символ, в мясо.

Она потянулась, нащупала свободной рукой узел на запястье. Он был тугим, но не смертельным. Она начала работать пальцами, медленно, терпеливо, игнорируя боль в вывернутых суставах. Это заняло время. Минуты. Возможно, час. Наконец, петля ослабла, и она смогла выдернуть руку.

Она опустилась на пол, её ноги подкосились. Она схватилась за стену, чтобы не упасть. Всё тело кричало от боли, от насилия, от унижения. Она подошла к куртке, дрожащими руками нашла в кармане грань кубика. Сжала её. Пластик впился в ладонь, смешав свою острую боль со всей остальной.

Потом она надела одежду. Каждое движение отдавалось огнём. Она вышла из амбара. Площадь была пуста, лишь у одного из костлей дремал старик-сторож. Он увидел её, мельком, и быстро отвернулся, делая вид, что спит.

Она не пошла к своему вагону. Она пошла к огородам, на самый край Поселения, где кончался частокол и начинался лес. Там, у старой, полусгнившей караулки, она нашла то, что искала. Лопату, забытую в земле.

Она начала копать. Нет, не копать – вонзать лопату в землю с такой силой, что деревянная рукоять трещала. Каждый удар отдавался в её избитом теле новой волной боли. И с каждым ударом она представляла лицо Марка. Его руки. Его дыхание. Глаза толпы. Удары ветки. Прикосновение той девушки с тряпицей. Всё смешалось в один клубок ярости и отчаяния.

Она копала, пока её ладони не стёрлись в кровь. Пока не образовалась яма – неглубокая, корявая, но её. Она упала на колени перед этой ямой, вся в грязи, в крови, в чужой и своей сперме, и наконец разрешила себе заплакать. Не тихо. С надрывом, с хрипом, вырывающимся из самой глотки. Она рыдала, выкрикивая в темноту не слова, а просто звуки – животные, разбитые.

Когда слёзы иссякли, осталась только холодная, твёрдая решимость. Она вытерла лицо рукавом, встала. Посмотрела на яму. Это была не могила. Это было семя. Семя её ярости. Её непрощения.

Она достала грань кубика и бросила её на дно. Потом засыпала яму землёй, утрамбовала ногами.

«Хорошо, – подумала она, глядя на свежий холмик. – Вы хотели, чтобы я стала землёй? Стала грязью? Я стану. Но не той, в которую вы сеете свой страх. Я стану землёй, в которой прорастёт ваша погибель. Я буду гнить здесь, на краю вашего мира, и отравлять его своим упрямством. До конца.»

Она повернулась спиной к «Корням» и шагнула в лес. Не как изгнанница. Как сеятель. Несущая с собой не светлую надежду, а чёрное, неумолимое семя мести. Не миру. Не даже Марку. Всей этой системе боли, где слабый всегда оказывается грязью под ногами сильного.

Где-то впереди, в глубине леса, ждала Голодная Тень. Где-то на севере пульсировал шрам от Кузницы. А где-то внутри неё самой, в самой тёмной, изнасилованной части, прорастал новый росток. Не золотой. Багрово-чёрный. И он жаждал полива.

Лес принял её в свою тёмную пасть. А за спиной, в Поселении, никто не заметил её ухода. Кроме одной пары глаз. Глаз той самой женщины с пустым взглядом. Она стояла в тени своего вагона, смотрела на исчезающую в чаще фигуру, а потом опустила глаза на свои руки. На годы грязи под ногтями. И впервые за долгое время сжала их в кулаки. Не от злости. От пробудившегося вопроса.