Читать книгу Час ангела. Роман о странностях любви - - Страница 3

– Милка, ты что, до Калифорнии решила докопаться? – ворчала Таня на однокурсницу, Людмилу Красилину. – Смотри, берёшь царапку[6], раз, два, три – вот она, картоха, вся перед тобой. Собрала – дуй вперед, не рассиживайся, а то мы с тобой к следующей осени план сделаем. Ты что, у бабки в огороде никогда не была?

– Моя бабушка живёт в Одессе, и картошку мы покупали на Привозе, – оправдывалась Мила.

– Теперь понятно, почему ты такая кулёма[7] косорукая.

– Тань, да оставь ты Людмилу в покое, – сжалилась над девушкой Нина.

– Тебе хорошо говорить, Андрей и за четверых норму вытянет. Мне бы такого помощника! Батюшки святы! – оглянулась Татьяна на шум подъехавшего грузовика, – вот она, подмога!

Из кузова машины на картофельное поле, где трудились студенты университета, горохом посыпались курсанты морского училища – явно не салаги: на рукавах нашивки с тремя шпалами, значит, третий курс.

– Товарищи! Прошу любить и жаловать! Принимайте доблестный военно-морской флот! – с пафосом обратился к студентам директор совхоза. Девчата, разбирайте помощников, не стесняйтесь!

Девичий глаз мигом раскидал будущих моряков по ранжиру: эти вот интересные, вон те – так-сяк, но ничего, сойдёт, а остальные – да кто на них позарится? Курсанты тоже быстро разобрались в девичьем статусе. Наглые и самоуверенные первыми кинулись на абордаж – покорять сердца самых симпатичных девчонок. И пяти минут не прошло, как всё было кончено, пары «девочка-мальчик» сложились – пока только для работы.

Нина трудилась с Андреем, поэтому в конкурсе красоты не участвовала. Никто из будущих мореходов так и не решился вклиниться между нею и Романовским. И началась эта весёлая катавасия. Нудный утомительный труд превратился в забаву. Время вместе с грядками отлетало незаметно и складывалось штабелями мешков с картошкой. Девчонки хихикали, строили курсантам глазки, те старались выглядеть сильными и умными, или хотя бы интересными. То и дело над полем раздавался хохот – кавалеры развлекали своих напарниц.

А это кто впереди планеты всей? Татьяна! И курсанта подобрала себе под стать: невысокого, крепкого. Вот метелят! Нашли друг друга – буран и вьюга. И мешков уже понаставили!

– Дождалась Таня помощничка, – усмехнулась Нина. – Небось, тоже деревенский.

– Так на чём мы остановились? – спросила она Андрея.

– Я рассказывал, как летом ездил в стройотряд.

– Да, если б я знала, что вы будете на Байкале, тоже поехала бы.

– Девчонкам в стройотрядах делать нечего. Тяжёлая и грязная работа.

– Но ведь были же там… девушки? – скосила Нина глаза на Романовского.

– Были. На кухне. Это не для тебя.

* * *

Глухарёва почувствовала, как кто-то двинул ей локтем в спину. Татьяна.

– Нин, – зашептала подружка, – просыпайся давай.

Бывшая колхозная конюшня, отданная студентам университета под расселение, была освещена зыбким лунным светом. Девчонки, намаявшись за день, крепко спали молодым здоровым сном.

– Нинка, хватит дрыхнуть! – второй, нетерпеливый толчок в спину заставил Глухарёву открыть глаза.

– А который час, пора вставать? – спросонья ничего не поняла Нина.

Таня прыснула в ладошку:

– Окстись, половина двенадцатого ночи! Нас мальчишки ждут. Вася с приятелем гусака задавили, представляешь, лапша с гусятиной!

– Размечталась. Сама иди, спать хочу.

– Да ты что! Вкуснятина такая! Без тебя не пойду, – уперлась Таня.

– Ладно, ты ж всё равно не отстанешь, – сказала Нина, скидывая с себя одеяло: ночи стояли уже осенние, прохладные, без толстого одеяла никак. На улице после сравнительно тёплой конюшни – девчонки надышали – было зябко и сыро от выпавшей росы. Нина передёрнула плечами, пытаясь сбросить остатки сна, и прибавила шаг, стараясь не отставать от подруги.

За бывшим складом сена, на укрытой от посторонних глаз лужайке, весело трещал костёр, стреляя искрами, а в большом котле вовсю булькало и парило. Вокруг костра суетились человек пять курсантов. Одетые в одинаковые курсантские робы, они и двигались одинаково, в едином заданном ритме, как слаженный механизм, хотя каждый был занят своим делом: Василий – Нине знаком был только он – уверенно и с рассчитанной силой коротко тюкал топором по крупным веткам дерева, подкидывал обрубки в пасть огня, быстроглазый рыжеватый паренёк с не по возрасту густыми, клокастыми бровями и такими же непослушными вихрами снимал пену с гусиного варева, от которого уже шёл тягучий, умопомрачительный мясной запах; третий, коротконогий и плечистый, с высоким, широким лбом и квадратным подбородком, сосредоточенно и аккуратно резал хлеб на пеньке. Двух других Нина толком не успела рассмотреть: тот, что резал хлеб, поднял голову от пенька и спросил:

– Тань, а вы кружки не захватили?

– Вообще-то нас звали на гуся, а не на чай, – не очень любезно ответила Татьяна.

– Девочки, располагайтесь, присаживайтесь, – поспешил сгладить неловкое начало вечеринки Василий, кивая на толстое бревно у костра. – Сейчас всё будет! Серёга, наливай! – скомандовал он тому, что спрашивал про кружки. – Гарик, а ты пока отнеси хавчик Коляну, – продолжал распоряжаться Вася.

Таня довольно улыбнулась: не ошиблась она в выборе, Вася действительно толковый парень, деревенской закалки, и командир из него получится – вон как его все слушаются.

– А…, – хотел что-то спросить Гарик, невысокий ушастый паренёк, на вид лет семнадцати – таким тщедушным он выглядел.

Серёга, не дав Гарику договорить, протянул ему кружку. Рыжеволосый поварёнок, восхищённо причмокивая и прищёлкивая языком, наполнил до краёв гусиным супом алюминиевую миску:

– Неси!

– Ты что! – возмутился Гарик, – она ж горячая! Ставь в кусты, потом отнесу.

Прихватив пару кусков хлеба, Гарик исчез в темноте.

– Куда это он? – вполголоса спросила Нина у Татьяны.

– Да это Коляну, он на шухере стоит, маякнёт, если что, – ответил за Таню Василий. – Так, всё! Начинаем! Витёк, садись!

Не успел Вася договорить, как рядом с Ниной приземлился поварёнок, потом, повинуясь выразительному взгляду Серёги, отодвинулся от девушки, уступая ему место.

– Леди фёст! – передал им Серёга две кружки.

– Что это? – осторожно понюхала Нина.

– Пей, не спрашивай. Отхлебни глоток да передай! – начала терять терпение Таня.

– Это ж водка!

– Я тебя умоляю. Послал Бог подружку недоделанную. Пей!

Водка горячим комом упала в желудок, растеклась теплом по телу.

– А хорошо! И голова ясная, – удивилась Нина.

– Держи ложку. Давай ешь, – подала Таня Глухаревой алюминиевую миску. – Это нам на двоих.

– Правда вкусно! – не удержалась Нина.

– Ещё бы. Это ж гусь! Царская еда.

– Серёга, наливай по второй, под горячее, – скомандовал Василий.

– Ты будешь? – на всякий случай поинтересовалась у Нины Таня.

– Буду!

– О! Наш человек! – засмеялся Серёга.

Водка имеет волшебное свойство: от неё душа разворачивается во всю ширь и сворачиваться никак не хочет.

– Витёк! Давай гитару, сбацай что-нибудь, – угадал общее настроение Серёга.

Витёк начал с весёлой песенки:

И разогретые слушатели, от всей развёрнутой души, заголосили припев:

Но развёрнутая душа требовала не только веселья, но и романтики:

– Тише! – прервал дружный хор Василий. – Колян свистит. Комвзвода с замполитом из деревни возвращаются.

– Это чё, с ночного политзанятия что ли? – пошутила Таня.

Но курсантам было не до шуток.

– Полундра! Туши костер! Все по местам!

– Нинка! Снимаемся с якоря! Бежим! – продолжала Таня веселить подружку. – Да тихо ты, не смейся так, всю конюшню разбудишь. Потом наших кобылиц до зари не уконтрапупишь[10].

Утренняя линейка, на которой обычно подводились итоги прошедшего дня, началась не с похвал передовикам и намыливания шей лодырям, а с разборок. Комсорг курса Саша Перов пылал праведным гневом:

– Этой ночью случилось…

– Страшное! – вставила словечко Таня, округлив глаза.

Студенты захихикали.

– Симонова! Не страшное, а позорное! Кто-то украл и съел гусака.

– Убийство?! – продолжала скоморошничать Татьяна. – И ты, Перов, говоришь – не страшное? Подлое убийство бедного несчастного гусика!

Курс уже грохотал.

– Не вижу ничего смешного! – попытался укоротить смешливых Перов. – Нам доверили ответственное дело. И мы, представители городской интеллигенции…

Теперь начнёт нудить о смычке города с деревней. Всё в порядке – занудил. А сейчас – совесть… комсомол… Ага, добрался, наконец, до морального облика строителя коммунизма. Пора заканчивать.

– В воспитательных целях необходимо наказать виновных. Кто это сделал?

Студенты молчали. Он что, дураков ищет?

– Да это не мы! – брякнула простодушная Мила и покосилась на Нину с Таней:

– Девчонки, а куда вы ночью хо… – увесистый Танин тумак в бок заставил Людмилу прикусить язык.

Хорошо, что Перов не услышал её последних слов. Подружки вздохнули с облегчением: обошлось. Но съеденный гусак сильно подмочил репутацию городских. Селяне провожали студентов хмурыми взглядами, что-то бурчали себе под нос. Не получилось смычки с деревней.

* * *

Появление в их общежитии Василия Стрельцова, Татьяниного ухажера, всегда было ожидаемо и сильно одобряемо, потому что Вася редко приходил один. Субботними вечерами крепкий мужской дух заполнял всё пространство комнаты, заставляя блестеть девичьи глаза, из бездонного курсантского портфеля выпрыгивали на стол бутылки вина с иностранными наклейками, дополняя съедобный натюрморт.

Вино румянило девчонкам щеки, вынуждало их смеяться и кокетничать. Юные тела скоро начинали требовать движения, энергия била через край, и под забористый твист жалобно скрипел и ухал видавший виды деревянный пол. Вечер заканчивался в полутьме романтическими танго.

Нина старательно пыталась попасть в такт, заданный её партнёром, Гариком, чувствуя себя неуклюжей цаплей рядом с ним. Мало того, что Игорь ростом не удался, так ещё и медведь ему на ухо наступил. Уж какая тут романтика! Девушка едва сдерживала смех. Но смеяться было нельзя. Неудобно обижать ребят.

– Тань, почему твои подводники все такие мелкие? – спросила Нина сонным голосом, лежа после романтического вечера в кровати.

Таня, закручивая перед зеркалом волосы на бигуди, не спеша ответила, фыркнув носом:

– А ты представляешь, что будет, если в подлодку влезет какая-нибудь оглобля[11]?

– А что такое оглобля? – встряла в разговор Мила.

– Милка, твоим образованием я потом займусь, – пообещала Таня и продолжила:

– И что, на карачках там этому верзиле ползать? Он же башкой обшивку потолка, или как там у них это называется, разнесёт, будет зенками[12] лупать вместо перископа. Ладно, попрошу Василька, чтобы привёл кого-нибудь для тебя с другого факультета.

И Василек привёл. Такого красавца, что вся общага ахнула. Валера был божественно красив: античный профиль, фигура Атланта. Голова – мечта любого скульптора, роскошные тёмные, по уставу короткие кудри, а уж эти завитки на висках… Глубокие карие с поволокой глаза, заманчиво очерченный рот. Зачем природа так расщедрилась? Столько отдала одному-единственному?

Как оказалось, отдать-то отдала, только не всё. После симпатичного вечера с рекой вина и танцами Валера горячо шепнул Нине на ухо:

– Я остаюсь у тебя.

– Не поняла?

– Ты мне очень нравишься, я остаюсь.

– Оставайся. Видишь коврик у порога? Поместишься?

Курсант недоуменно округлил глаза: чтобы его отвергали?! Шутит, что ли, эта девчонка? Или цену набивает? Смеётся. Нет, что-то пошло не так. Ладно, никуда она не денется. Такая же, как все. Сначала ломаются, а потом бегают, как собачонки.

Но, видно, смелость Нины всё же произвела впечатление на Валеру. Через неделю он явился вновь:

– Выходи за меня. Я тебя люблю.

– Тебя что, совсем не интересует, люблю ли тебя я?

Курсант растерялся: такого с ним ещё не было. Эта пигалица его отшила? Ярость бросилась Валере в голову, он вылетел из комнаты, шибанув дверью так, что посыпалась штукатурка. Нина от страха аж присела. Вот это кавалер! С темпераментом.

И началась осада. Кавалер закусил удила и решил добиться своего во что бы то ни стало: не хватало, чтобы из-за какой-то девчонки над ним смеялось всё училище. Гордое курсантское прозвище «Валера бля***тый» ко многому обязывало. Вот только девчонка не сдавалась.

Валера уже битый час сидел с друзьями в комнате Глухаревой. Нина не появлялась.

– Где она?

Таня промолчала.

– Она что, прячется?

– А ты как думаешь? Что вы устроили здесь в прошлый раз?

– Ничего особенного. Ну, погорячились. А что мне оставалось делать? Пришел, как дурак, с цветами. А она – «нет». Вышел в коридор, а тут студент какой-то. Вежливо ведь попросил.

– Это называется «вежливо»? Я слышала! «Эй ты, пацан, иди сюда, дай закурить»!

– Он первый меня послал.

– И правильно сделал! Драться было зачем? Устроили тут ледовое побоище! Пол-общаги переколотили.

Валера потрогал большим пальцем передний зуб: вроде не качается.

– Что, швиштящий шломали, а кутний выбили? – насмешливо фыркнула Татьяна.

Курсант в ответ довольно улыбнулся: славная была потасовка. Помять-то их, курсантов, конечно, помяли – всё же численный перевес – но не победили. Вот только где эта чертовка? В очередной раз уходить ни с чем?

Комната уже спала, когда Нина вернулась к себе.

– Нин, – прошептала Татьяна, – больше я не выдержу. Надо что-то делать. Валера такой злой уходил. В следующий раз опять ведь драку устроит.

– Не устроит.

– Еще как устроит! Его имя идиот, его мама так зовёт. Хоть бы его сдуло, обалдуя.

– Ладно, перебесится, отстанет.