Читать книгу Час ангела. Роман о странностях любви - - Страница 7

Лицо Андрея исказила гримаса боли. Это сколько ж он вчера выпил? Голова раскалывается. Значит, немало. И проспал немало. Время? Два? Три? Нужно что-то сделать, иначе мозги взорвутся.

– Андрюха, ты как? – выглянул однокурсник Семен из открытой настежь соседней комнаты, наблюдая, как Романовский расслабленной походкой топает в умывальник.

– Нормально.

– Дали мы вчера гари. А ты куда слинял? Что-то я ни тебя, ни Глухарёвой не видел на теплоходе.

И правда, куда он вчера пропал? Романовского бросило в жар: вспомнил! И чуть вслух не застонал: Ассоль, как ты могла! Так поступить – это уж совсем быть без сердца. А он – дурак наивный – пригласил её на свой выпускной, хотел поговорить, объясниться. Хотя… сколько уже было таких объяснений?

Стелла два года его, как пацана, мурыжила, то принимала ухаживания, то отворачивалась. Потом опять меняла гнев на милость. И он всё терпел! Пусть так, за ручку, по-пионерски, лишь бы быть с нею рядом! Надеялся, что Ассоль привыкнет к нему, повзрослеет, в конце концов. Идиот. Как будто не понимал, что ни мытьем, ни катаньем такую девчонку не возьмёшь. А девочка повзрослела. И до любви доросла.

Дождалась Ассоль своего капитана Грея. Как Стелла смотрела на этого проклятого Алексея, с которым явилась на выпускной к Андрею! Да он бы полжизни отдал за один такой взгляд! Глупый всё же народ – женщины! Неужели трудно понять, что так любить, как он, никто не сможет! Ведь они, Андрей и Стелла, созданы друг для друга, как Адам и Ева! Две половинки одного-единственного счастья. Которого уже не будет.

Теперь он всё вспомнил. Надо же, столько неприятностей и огорчений за один вечер и одну ночь. Сначала Стелла с Греем-Алексеем омрачили ему праздник, потом он сам… Да, Романыч, в клетке тебя нужно держать, чтоб хорошим людям жизнь не портил.

* * *

В общежитии на их этаже было непривычно тихо: многие студенты уже сдали сессию и разъехались, а пятикурсники – уже бывшие – отсыпались после бурного выпускного. В коридоре ещё стоял запах радости и веселья. Пять трудных лет позади, а сейчас – краткий миг лёгкости и беззаботного полёта. Почему не полетать, пока не навалились очередные жизненные задачи и проблемы.

Глухарёва в комнате была одна: Татьяна, не дожидаясь выпускного, получила диплом и улетела к мужу Василию на Камчатку, Мила осталась ночевать у подружки в городе.

Нина сладко потянулась в кровати, закрытыми веками ощущая теплый, ласковый поцелуй летнего солнца. Губы девушки поплыли в безудержной улыбке: как же хорошо жить! Любить! И быть любимой! Андрей! Мой Андрей!

В голове её царила невесомая пустота, не хотелось ни о чем думать; так бы лежать вечность, растворясь в солнечных лучах и в том счастье, что принесла прошедшая ночь. Нина помнила каждую минуту, каждую секунду этой ночи, но только до определенного момента. А потом – как взрыв, беспамятство, нереальность, как будто всё происходило не с ней. Дрожь, порыв, страх, стыд и жгучее желание, чтобы Это наконец свершилось.

Свершилось! Жар его страсти, познание тела – такого знакомого и совершенно неведомого ей. Первый опыт любви… Он и Она. Вечное таинство и блаженство. И ничего постыдного и запретного. Бесконечная нежность и доверие.

– Но если Андрей пошел на близость, значит, он всё понял! Он мой! И где же ты, мое счастье? Спишь? Спи, любимый, я подожду.

Ждать пришлось долго. Нина боялась разминуться с Андреем и потому весь день провела в комнате. А потом вечер. Андрюши не было.

– Ничего, – успокаивала себя Нина. – Видно, переживает, думает, что дальше им делать.

А подумать было о чём. Сначала, конечно, подадут заявление в ЗАГС. Съездят к Андрею в Североуральск, потом к родителям Нины, в Севастополь. Вот только с работой… Нину ждут на родном факультете в университете, а Андрей? Согласится ли он пойти на кафедру лаборантом? Девяносто рублей в месяц зарплаты и неясное будущее. Комнату в общежитии им дадут. А, зачем сейчас голову ломать над этим? Главное, они вместе!

* * *

– У-у-у… Что же я натворил?! Это ж надо было так вляпаться. Нина… Что она о нём теперь подумает? Козёл же ты, Андрюха. Такую девчонку… Зачем?! Допился. Такого друга, как Нина, у него никогда не было. И не будет. Какая ж ты скотина, Романовский! А если она что-нибудь себе нафантазирует?

– До сих пор ведь не фантазировала. Нет, Нина умная. Поймёт правильно. Напился, не сдержался. Не дети уже.

– Умеешь ты всё испоганить.

– Да ладно, подумаешь.

– Тогда не будь окончательно идиотом, пойди объяснись, извинись.

– Извиняться? Вот это стопроцентный идиотизм.

– И что теперь, будешь шкериться от нее?

– Поменяю билет и уеду утром.

– Не простившись?

– Так лучше. А потом всё забудется. Да, Андрюха, беги – без оглядки, так, чтобы даже зубы вспотели.

* * *

Нина провела беспокойную ночь – в грёзах, страхе и надежде. Что решил Андрей? Заснула девушка уже на рассвете. Первая мысль при пробуждении была: проспала! Наверняка Андрей уже приходил, а дверь закрыта, не захотел будить. В тревоге и ожидании Нина провела ещё несколько часов. Романовский не появился. Не выдержала, пошла к нему сама. Комната была закрыта.

– Ты Романыча ищешь? – спросила Света, знакомая Нине девчонка. – Так он уехал. Утром проводили.

– Домой?

– Нет, в Москву.

– Как в Москву?

– Ты что, не знала? Романычу вызов пришёл из министерства обороны.

Нина опешила:

– Какой ещё вызов?

– Какой-какой. В армию он пошел! Ладно, некогда мне тут с тобой лясы точить.

И Света застучала каблуками по лестнице.

Ноги Нины налились свинцом, потом вдруг стали ватными, девушка почувствовала, что вот-вот упадет. Оперлась рукой о стену. В голове была только одна мысль: неужели такое возможно? Нина не могла поверить в услышанное. Ещё раз тронула ручку двери: заперто.

– Нин, – услышала она за спиной голос Дмитрия, соседа Романовского по комнате, – ты где блукаешь? Мы вот Андрюху на вокзал проводили.

– Уехал? – с трудом смогла спросить Нина.

– Ага, всё же решил в химвойска податься. А что, нормально: лейтенантские погоны, жильё, приличная зарплата, отпуск шестьдесят пять суток, бесплатный проезд. Лафа!

– Да, лафа, – согласилась Нина с Дмитрием и побрела к себе.

Легла на кровать лицом к стене, закрыла глаза. Вот бы сейчас умереть! Чтобы всё кончилось – раз и навсегда.

– Ты что, сдурела?!

– Сдурела! Давным-давно! Не хочу больше жить в таких мучениях! Не хочу-у-у…

Нина затряслась в рыданиях. Как хорошо, что она ещё может плакать!

– Андрей! Андрей! Андрюша… милый, любимый… я не могу без тебя, не смогу! – сквозь слёзы то шептала, то почти кричала она, в ярости стучала кулаками в стену.

– Как ты мог! Как ты посмел! У-у-у…

Отчаяние то накатывало на девушку, накрывая с головой и доводя до исступления, то отступало, совершенно её обессилив. Слёз уже не было. Глядя сухими глазами в темноту, Нина в полубреду шептала потрескавшимися губами:

– Как мне жить? Без тебя… Ведь расставанье – почти смерть. Потому что без тебя всё теряет смысл! И меня… меня просто нет. Есть жалкое, скорченное болью существо. Может быть, боль пройдёт? Время лечит. Но как… невыносимо трудно… преодолеть…

– Преодолей!

– Не могу… не сейчас.

Из глаз девушки опять полились спасительные слёзы. Постепенно всхлипывания становились всё реже, потом стихли. Мертвая пустота, глухая тишина опустились на Нину. Плотный, удушливый туман забытья придавил её, лишил мыслей и воли. Девушка уснула.

Утро наступило тихое, серое и тягостное. Нина глянула на себя в зеркало: это унылое лицо, неповоротливое тело, всё плоское, неинтересное. Отвергнутое! Как хорошо было бы, если б можно было отключить память! Всё, что с таким радостным упоением она накануне вспоминала и вновь переживала – каждый поцелуй, нежные прикосновения, объятия, – причиняло теперь невыносимые, почти физические страдания.

Но нужно было как-то продолжать жить. Дел достаточно: оформиться на работу в университет, пройти медкомиссию. На это уйдет две-три недели, а потом – домой! К маме! Мамочка, милая, помоги мне справиться с этим несчастьем! Помоги! А пока… Нечего раскисать. Сама во всем виновата. Нафантазировала.

Как же это страшно – нелюбовь. Только сейчас Нина поняла, что всё кончено. Бесповоротно. Раньше, несмотря ни на что, она всё же надеялась: пройдет у Андрея и это увлечение, Андрюша вернётся к ней. Увидит, оценит, полюбит. Не может не полюбить! Ну, не слепой же он! Ждала, верила. Да и он был рядом! Вот эта иллюзия – его близости – и подвела Нину. Не рядом он был! И совсем не близко! И так было всегда. С первого дня.

Проклятый первый день! Ну, почему Господь не ослепил Андрея в тот миг любовью? К ней, Нине Глухаревой. Чем она Его прогневила? И чем лучше эта Стелла? Да ничем! Ни умом, ни красотой. Но той – всё, а ей – ничего! Да Нине хватило бы и десятой доли чувств, которые испытывает Романовский к счастливой сопернице. Лишь бы это была любовь!

Любовь… Слово-то какое. В нём так много, и в то же время оно какое-то размытое, бесформенное. Все его произносят. Кто правду говорит, кто немного врёт и любит немного, а кто совсем врёт. А любовь – это ты, только ты, всегда ты. И там, где ты, – свет и радость. Любовь – это знать, что я для тебя – есть! Я – в твоих глазах, твоих нежных руках, в твоем сердце. Вот что ей нужно было! А не ненавистная постылая «дружба».

Как Нине порой хотелось прижаться к Андрею, почувствовать его тепло… Погладить по непокорным волосам на макушке, поцеловать в нос, когда Андрюша, задумавшись, по милой привычке скашивает на него глаза. Но даже такие мелкие, очаровательные глупости и шалости были ей запрещены. Чтобы не испугать любимого и не оттолкнуть. Терпи, Ниночка, терпи.

Дотерпелась. Сбежал. Трус. Негодяй.

Да и не сошелся же свет на Романовском клином! У неё вся жизнь впереди. Нашла из-за кого переживать. Обычный потаскун, каких много. Может, и хорошо, что сбежал? Если здраво рассудить? Какой из него муж! Ветер в кулаке не удержать. Вряд ли она стала бы терпеть его измены. Рано или поздно всё равно бы ушла.

– Наплюй. Забудь. Что ни делается, всё к лучшему.

– К лучшему… Куда уж лучше. Нелюбимая. Брошенная. Даже если бы мы только неделю прожили вместе, я бы чувствовала себя любимой, желанной! И он был бы мой! Хоть неделю! Пусть моё счастье было бы недолгим, но оно было бы!

– А потом?

– Какая разница? Прежде нужно выпить чашу до дна, а затем разглагольствовать. Может, я сама бы в нём разочаровалась. Разлюбила. Но это была бы жизнь! Настоящая!

– А ты уверена, что любишь Андрея? Может, это уязвленное самолюбие? И ты оскорблена его равнодушием?

– Не знаю, любовь это или нет. Просто свет без него померк.

Серый тяжёлый город давил, душил Нину. Не смогла она его полюбить. Девушка с тоской вспоминала родной Севастополь, белоснежный и солнечный, безбрежье лазурного моря и огромное высоченное небо. А тут – хоть руками хватай, срывай, сдирай с плеч, с головы мрачные свинцовые облака, рви их в клочья и бросай в такую же серую Неву, чтобы потом взлететь, пробить эту хмарь, прорваться к солнцу и наконец-то вздохнуть полной грудью. Да, ей нужно всего ничего – кусочек синего неба и солнце, чтобы успокоиться и вновь обрести себя.

В этот час в их любимом кафе было, как всегда, людно. Студенты беспечно галдели, шаря по карманам, – скидывались на бутылку вина. Видно, экзамен сдали, пришли отмечать. Нина горько усмехнулась: вот уже новая поросль подвинула её вместе с ровесниками на следующую ступеньку, они больше не студенты, началась новая, совсем взрослая жизнь.

Как ни крути, а университетская юность – почти то же самое, что и школа. Только свободы побольше. И даже студенческая любовь похожа на школьную – зачастую без особой глубины и желания нести ответственность за партнера. Интрижки, развлечения, игра в любовь. Городская, столичная молодежь. Чуваки с чувихами. Поветрие лёгких отношений. А потом?

Нина одернула себя:

– Да, интрижки, игра в любовь. А у тебя? Даже этой игры, имитации чувств, не было! Андрей же не обманывал, ничего не обещал, не завлекал, не соблазнял, не… не… не…

Всё! Хватит! Что она, раб на галерах, навсегда прикована к Романовскому? И не вырваться из этого проклятого плена? Как будто её день за днем травили ядом, ядом любви, и он пропитал всю её, от волос до пальцев ног, проник в каждую клетку. Мыслимо ли избавиться от такой отравы? Надо избавиться, надо.