Читать книгу Женские нити - - Страница 4

Моя мать развелась с отцом, когда мне было три года. Отца я запомнила, как высокого, с бородой и человека эпизодичного. Образ был очень абстрактным, настолько размытым, что, когда я первый раз увидела своего будущего отчима, я кинулась ему на шею с возгласом «Па-а-па-а!».

Родители приняли это за знак, абсолютно не подумав (или не захотев подумать), что это не мое признание, а констатация факта. Отчим был тоже с бородой, и для маленького человека вполне себе рослым.

Мама и отчим быстро приняли решение пожениться. Отчим был вдовцом, мать только развелась. У каждого из них было по малолетнему ребенку, что крайне ускорило процесс. Не притеревшись толком друг к другу, до конца друг друга не узнав, они обсоюзили свои полусемьи.

До трех лет я росла с бабушками и дедушками в полном принятии и беззаветной любви. И для меня это было абсолютно обычным и привычным делом. Когда маменька вышла замуж за отчима и перевезла меня в Москву, жизнь кардинально поменялась. Строгая мама не имела привычки совещаться, нас с сестрой ставили перед фактом: идти гулять, идти в булочную, убирать комнату, ложиться спать, есть суп. С последним у меня были особо сложные отношения. После того, как бабушки готовили под мой запрос, в новом доме приходилось есть то, что поставят перед носом. Мама пыталась создать уют и комфорт в доме и потчивать мужа новыми блюдами, а эта была совсем не та кухня, к которой я привыкла. И я просто не ела. И меня часто наказывали за это. Мама кричала и ставила в угол, а я совсем не понимала ее злобы, ведь то, что все остальные ели, я не могла даже взять в рот и уж тем более проглотить. И мама злилась от своего бессилия, от напрасных увещеваний и внушений. Каждый обед заканчивался одинаково – меня ставили в угол. В этот процесс ни сестра, ни отчим не вмешивались. Сестра лишь только вздыхала и глазами показывала, что ей очень жаль и она сочувствует мне. Настоящим подарком в этом плане были будни, когда я ходила детский сад. Там можно было просто не есть, выливая похлебку в горшки с цветами. Ближе к школе все наладилось само собой, мама перестала изобретать велосипед, готовя новые блюда, и я только пропускала дни обеда, когда был сырный суп и рассольник.

Семья наша была построена на контрасте. Я – субтильная, сестра – пухленькая, болтушка-мама и молчун-отчим, дети, любящие жару, и родители, предпочитающие зиму. Но мы были нужны друг другу. Сестре, рано потерявшей мать (хотя мне странно это выражение, ибо ее потерять невозможно, она навсегда в сердце) и нуждающейся в материнском тепле, принятии и понимании, маме, которой была необходима своя семья, как гарант стабильности ее жизни, отчиму, абсолютно семейному человеку, которому не свойственно одиночество и мне – самой маленькой, но жаждущей общения. Мы совпали по своим потребностями и перемешались меж собой, причем, сестра больше тянулась к матери, а я была «хвостиком» отца.

Родители начали ссориться практически сразу. Я была слишком мала, чтобы помнить причины их ссор, но я очень хорошо помню, как они хлопали дверью в свою комнату и ругались, что-то выясняя. А сестра плакала и очень переживала, сидя под дверью. Ей было девять, и она понимала слишком много для своего возраста. Ее белые косички почему-то всегда в эти минуты были особенно растрепаны, пряди выбивались на заплаканное личико, она терла свои пухлые щечки, ловя слезы, сбегающие по ним ручьями. Полюбив ее с первой нашей встречи, привязавшись всем сердцем, я вставала рядом, гладила ее по голове и ждала, когда эти взрослые уже закончат, и мама придет жалеть сестру. И они заканчивали ссориться, как я потом поняла позже, папа всегда сдавался и просил прощения первым, мама выходила, спотыкалась о сидящих детей у двери, начинала обнимать и успокаивать сестру. В этот момент я отчаянно начинала тереть свои глаза, чтобы они тоже были красные, и мама пообнимала и пожалела и меня. После лавины любви у бабушки с дедушкой, мне неистово не хватало внимания и ласки.

Со временем страсти улеглись, родители научились договариваться друг с другом, «заклеили» друг другу травмы и раны. Жизнь вошла в привычное русло. К нам часто приходили гости, родители перенесли в свою жизнь хлебосольность своих родителей. Здесь их ценности полностью совпадали – семья, друзья, работа, принять и накормить на последние деньги. После гостей оставались бутылки, которые мы с сестрой исправно сдавали, чтобы получить карманные деньги. У отца были по-настоящему золотые руки – он делал мебель, шил одежду, вышивал, готовил. В начале девяностых годов в новой России при жутком дефиците эти навыки были на вес золота. Папа сшил маме свадебное платье, мне сарафан из своих джинсов и вышил бабочку. Я смотрела на него как на бога: он все может, все умеет, он сильный, добрый, ласковый.

Мама подпитывала авторитет отца в наших глазах. Кому самую вкусную клубнику? Папе. Первую тарелку супа? Папе. Для нас это было естественно – он наш защитник. И мама любила повторять: «Девочки, если у папы все будет хорошо, у нас у всех все будет замечательно».

Откуда в ней это? Из семьи ее родителей. В нас живут родовые программы. Маленький человек считывает абсолютно все, интегрирует в свою картину мира, закладывая свой горизонт нормальности. Это может быть изменено? Да. Через родовые программы партнера по жизни, через соприкосновение с другими родовыми программами женщин в течение жизни. То есть, при счастливом союзе с партнером мы можем «подгрузить» его нормальность к своей и изменить таким образом первоначальную версию. В случае с программами других женщин это происходит следующим образом: если женщина оказывается в комьюнити, где есть женщины, вызывающие восхищение и уважение, происходит сближение, обмен опытом, и иногда перенимаются (или учитываются) новые сценарии. Вот почему важно общаться (хотя бы в период становления или в переходные периоды) с благополучными женщинами, без драм и сценариев жертвы.

Чтобы принять чужой опыт, уметь его трансформировать под себя и свою концепцию жизни, важно уметь принимать людей без оценок. Оценка рождает раздражение, раздражение часто связано с запретами. Если я запрещаю себе вести каким-то определенным образом и считаю, что так делать нельзя и другим, соответственно сравниваю, оцениваю других людей, и не готова рассмотреть новый опыт, ибо он отличен от моего, возможно, требует отказа от каких-либо убеждений, что на прямую связано с необходимостью выстраивать новые нейронные связи моему мозгу. А мозг субстанция мощная, но ленивая, накидывает огромное количество сопротивлений и сомнений. Родовые программы в этом плане как раз несут массу ограничений и установок, являются готовыми алгоритмами и сценариями, что без сознательного подхода всегда тормозят личностный рост.

Установки наших бабушек: «Бьет – значит любит» или «Не пьет и не бьет – уже золотой», или «Подумаешь любовница, главное сохранить семью, у вас дети, быт, зато он работящий». Это менталитет дефицита, продиктованный историческими условиями (война, гибель мужского населения). Установки наших мам: уважение, любовь, внимание мужчины надо заслужить. Продиктовано тем, что их растили холодные, травмированные войной и нуждой женщины, дети считывали их дефицит и интерпретировали согласно своим потребностям. Наше поколение уже росло в другой стране, с другим политическим строем, с открытием границ, с большими возможностями. Мы травмированы тоже, но у нас есть возможность трансформировать травму в пользу. Наши дети еще более свободны, более инфантильны, им не надо выживать. Приведет ли это к поколению изобильных, умеющих любить и проживать свои чувства и эмоции без опаски, покажет время. Мне хочется верить, что моя дочь, которую я рощу в концепции свободного и неудобного человека, который вне рамок, установок, окажется свободно мыслящим и легко реализующий свой потенциал человеком. Сразу скажу, растить в таком направлении человека непросто. Куда легче подавить и заставить делать так, как тебе удобнее. Согласиться на сложности и отсутствие удобства, быстрого принятия решения, смириться с оспариванием и неповиновением (а значит считаться с мнением маленького человека) помогает безграничная любовь. Материнская.

* * *

Мама никогда не делала различия между мной и сестрой. Мне даже казалось, что ее она хвалит чаще, а одобрение – одно из важнейших чувств у ребенка. Одобрение равно признание, равно ценность, важность. Ревности между нами не было, думаю, по причине того, что мы совпали с сестрой как единый пазл, искренне полюбив друг друга. И наш мир скорее делился на «мы с сестрой» и всех остальных.

Многим позже, когда я уже была взрослой и жила с мужчиной, у которого был ребенок от предыдущих отношений (девочка десяти лет), я в полной мере оценила широту сердца своей матери. Любить ребенка своего мужчины от другой женщины непросто. Можно заниматься самообманом, конечно, и играть в саму доброту, уговаривая себя, что чужих детей не бывает, а можно смирить свое эго, признать, что сердце не обладает масштабом, что эволюция его обошло стороной, и есть готовность принять лишь свое потомство. В тот период мое эго было не то что непомерным, оно было забетонировано и не могло дать возможности раскрыться потенциалу сердца. Даже имея достойный пример перед глазами, опыт своей семьи, где женщина приняла, полюбила и воспитала как собой рожденного ребенка, я не находила в себе даже капли чего-то похожего. Признать свое несовершенство и узость было нелегко. С этим я и пришла к своей маме.

– Я не люблю его дочь. Она раздражает меня. Я ищу его черты в ней, но вижу лишь ее мать. Как ты смогла полюбить чужого ребенка?

– Не думай, что я лучше тебя. Не сравнивай. Все-таки у меня появилась девочка-сирота. Я понимала, что все, что в нее вложу (чувства, эмоции, знания, силы), то и получу в итоге. Все, что вложу, не будет оспорено другой женщиной за ее неимением. Ну и самое главное, я увидела, как она полюбила тебя, а ты ее. Когда у тебя будет свой ребенок, искреннее к нему отношение примирит тебя со всеми, кто его будет транслировать. Наша Катя – удивительный человек сам по себе, невероятно добрый и отзывчивый. Ее любить легко. Когда она назвала меня впервые мамой, мое сердце откликнулось и сказало: «Да, это мой ребенок». Мне повезло. Не кори себя, что у тебя не так. Мне судьба сделала самый щедрый подарок, подарив еще одного ребенка – умного, доброго, чуткого. Это дар, а не само собой разумеющееся».

Это были те самые слова, которые мне были необходимы. Признаться себе, в том, что ты не должен и не обязан заставлять себя любить, если сердце не отозвалось. Уважать – да. Как любого другого человека, вне его возраста, статуса, вероисповедания, национальности. А любить – это дар, который не распространяется на всех в обязательном порядке. Когда получается быть честным с собой и принимать себя таким  каков  есть – жить становится легче и приятнее, перестаешь тратить бессмысленно свой ресурс на ни к чему не приводящие угрызение совести, сравнения, самокопание. Отсутствие оценки позволяет быстрее принять положение дел и двигаться дальше. А ощущение несчастья – это про вранье в какой-то точке своей жизни себе самой.

* * *

У сестры были сложные отношения со своим отцом. Они пережили большую потерю: она потеряла маму, он – жену. И если до этого момента дочь смотрела на отца с восхищением, то после потери – ее накрыло разочарование. Папа, в свою очередь, не нашел в себе мудрости и такта поговорить, а точнее много, много раз разговаривать, чтобы суметь достучаться до ее израненного сердца. И легла пропасть из недоговоренностей между двумя близкими и родными людьми, что привело к отчуждению между ними. Мама переживала из-за этого и снова и снова пыталась достучаться до сознания мужа, что нельзя ставить себя наравне с ребенком, соревноваться, чья потеря важнее. Увы, она не достигла здесь видимых успехов. Пройдет очень много лет, сестра уже перерастет возраст, в котором отец остался вдовцом с маленькой дочерью на руках, мы похороним нашу бабушку (мать отчима), и эта потеря приведет их к друг другу.

Невозможно отрицать силу генетики. Отец очень похож на свою маму, нашу бабушку, и внешне, и темпераментом, и тревожностью, а сестра, в свою очередь, унаследовала в миксе с генами матери и внешность, и тревожность, а от бабушки она взяла ролевую программу соучастия, сопричастности, доброты, жертвенности, широту сердца, совестливость. Когда бабушка умирала, именно сестра была с ней последние недели, разговаривала, вдохновляла, приободряла. Там, где у отца не хватило смелости (ведь нужна смелость смотреть смерти в лицо, тем более, когда это лицо твоего самого близкого человека – матери), она прошла этот путь, держа бабулю до последнего за руку. И именно это стало перезагрузкой их отношений. Осознал ли папа, что его дочь сильнее, глубже, чутче, осталось за кадром. Но, видимо, чувство благодарности за то, что она сделала за него – стало катализатором воссоединения. У него появилась потребность звонить каждый день ей, больше участвовать в ее жизни. Так получилось, что смерть матери помогла осознать любовь к дочери.

Лучше поздно, чем никогда.

* * *

В нашем детстве мне было проще с отцом. Он бывало вспылит, вспыхнет, но через десять минут буря минует, и все снова хорошо, с мамой же всегда было сложно. Я помню это стойкое чувство страха, которое тебя физически парализует, мозг впадает в ступор. Ребенок решает ситуации согласно своим возможностям – враньем. Не осознавая, что отсрочка не значит решение. Требованиями жесткой дисциплины, соблюдением правил, мама вызывала у меня страх, срывалась на нас от усталости и непростой жизни (мы жили очень скромно, а душа требовала праздника).

Она занималась нами, водила по музеям, делала с нами уроки, читала вслух книги, учила вязать и шить (в чем мы с сестрой абсолютно не преуспели, надо сказать). Благодаря ей мы прочли все книги в нашей библиотеке, опережая своих ровесников, и уж тем более школьную программу. Окончив школу и оказавшись в среде людей много старше меня, я не чувствовала себя неловко, ибо кругозор был вполне сформирован и широк.

Мама контролировала нас во всем. Нас отпускали гулять на четко оговоренное время, а если задерживались, мама нас сильно ругала. Она кричала, яростно вращая глазами, и могла дать подзатыльник. Нас берегли и ограждали от мира. С одной стороны, это продлило детство, но с другой – мы были с сестрой росли наивные, доверчивые, необщительные. Выстроить отношения с ровесниками ни у одной из нас не получилось. Изгоями, конечно, мы не были, но за глаза над нами посмеивались. Поводов хватало. Например, над тем, как нас одевали родители. Понятное дело, что одевали нас по своим скромным возможностям, руководствуясь пропорциями и художественным вкусом, но среди постсоветских детей мы выглядели белыми воронами.

Страх сковывал и лишал доверия. Прийти и сказать: «Мама, не делай мне больше высокую прическу, меня дразнят бабулькой», – не представлялось для меня возможным. Маменька однажды преподала мне урок об общественном мнении, когда я, будучи первоклашкой, спросила маму, почему она меня назвала Паулиной.

В этом вопросе не было сожалений или претензий, просто тогда были популярны совсем другие имена. Мы шли по улице и после вопроса, мама одернула меня за рукав, сурово посмотрела мне прямо в глаза и срывающимся на крик голосом начала спрашивать: «А как бы ты хотела, чтобы тебя звали? Юлечка? Светочка? Ирочка? Быть пятой в классе с именем как у большинства?»

Все это вопросы, которые летели мне тогда в лицо, не подразумевали ответа, произвели на меня огромное впечатление, и выводы пришли примерно следующие: «Быть как все – плохо», «Маме нельзя задавать вопросы», «Не спорь и не объясняй».

Самое интересное, что это из немногих общих воспоминаний, которое мы с мамой помним в разной интерпретации. Я не обиделась на нее, вообще, это чувство по отношению к маме появилось у меня гораздо, гораздо позже. А в малолетстве было какое-то безусловное принятие человека, пусть и со страхом к авторитету, без малейшей оспоримости, но глубинное осознание, что может быть только так. Я не видела примеров среди своих одноклассников, чью бы маму мне хотелось назвать своей, или чьи отношения мне были симпатичны. Была, например, одноклассница, у которой мама хорошо зарабатывала и давала ей каждый день карманные деньги, покупала ей модную одежду, и они были больше как подруги в моем восприятии. Казалось бы… Но когда эту девочку начали травить в классе из-за отношений с первым нашим красавчиком, я не увидела защиты. В итоге, они с мамой переехали и перевелись в другую школу, потому что травля набирала обороты. Даже не рассказав об этом инциденте своей матери, во мне жила абсолютная уверенность, что вот моя-то в такой ситуации разобралась на месте со всеми обидчиками, не посмотрев ни на кого. Как она бы это делала, я даже не представляла и не думала об этом, я просто знала. Вот это ощущение, что в семье у нас может быть по-разному, но перед внешним миром мы абсолютно защищены, придавало сил и уверенности.