Читать книгу Женские нити - - Страница 7

Она прижалась к холодному стеклу трамвая.

«Четвертый аборт за год? Устала. Так не может продолжаться. Снова выскабливание, снова эти пятна крови… Чтобы что? Чтобы было легче? Кому? Все уже привыкли: и мама, и муж, что эти «женские» проблемы легко решаемы. Конечно, легко тому, кто не знает. Незнание облегчает совесть. А что делать мне, которая точно знает, сколько детей не состоялось. Можно сколько угодно гнать от себя мысли, что это не дети, что все так делают, что … это женская ответственность. Ага. Конечно. Как удобно. Даже, если ответственность и признана общей, когда-нибудь, где-нибудь не здесь спросят не с НИХ, а с НЕЕ. Так. Стоп. Пусть хоть обезьянку, но рожу».

Так появилась на свет моя мама. Она следствие принятого решения не двоих, а одной женщины, которая не стала ни с кем советоваться, просить разрешения и т. д., а произвела на свет еще одну судьбу (по сути череду судеб, ибо без моей мамы не было бы меня, а потом и моей дочери, соответственно).

Решение, которое потянуло за собой еще череду решений, порой не самых удачных, калечащих душ, но главное маховик жизни был запущен.

Когда маме было 2 года, ее отдали в интернат на шестидневку при живых родителях и бабушке. Почему? Потому что старшая дочь отправилась в первый класс, и младшая сестра могла ей мешать. И в какой-то день, когда ребенка забрали на побывку домой, мать обнаружила, что дочь перестала разговаривать. Разучилась.

Обнимая маленькую девочку, женщина не могла сдержать слез. Ее крошка, ее маленький человек перестал говорить. Она помнила, как на фронте люди лишались речи из-за контузии или от пережитого шока, как часто моргали, пытаясь произнести слово. Но то война… А тут же, наконец, мирное время, где жизнь возрождается, и человек замолк.

«Нет, нет – думала она, – это предательство. Я смалодушничала. Будет сложно, но все привыкнут. В конце концов, ребенок ни в чем не виноват».

Так и сложилось. Бабка, мать ее, поворчала, скептически оглядывая внучку, как будто кого-то пришлого и незнакомого, сказала, чтоб на нее не рассчитывали и ушла восвояси. А муж пожал плечами и сказал: «Как хочешь. Решила? Так тому и быть».

Дочерей своих она любила, в душе желая быть для них матерью, не такой как была у нее. Ключевым было выбрано доверие. Но только ли доверия жаждет маленький человек от своей матери?

Она прошла войну. Ушла добровольцем в девятнадцать лет. Наивной, честной девочкой. Вернулась с обожженной душой, потеряв друзей, жениха, отца. Праздник победы считала главным праздником и единственным днем, когда можно надеть колодки на пиджак. Ордена так и остались навсегда в ее шкатулке. Слишком тяжелый вес у них был.

У войны неженское лицо. Война не романтична. Хороших в ней нет. Многим позже, когда сменится режим, она напишет небольшие мемуары по запросу газеты, где жестко, без прекрас и реверансов расскажет свои воспоминания.

И если найдутся силы перенести слова в визуальный ряд, навряд ли останутся вопросы, почему женщины, пережившие войну, как будто окаменели. Обугленные души еще долго несут эхо войны. Возрождение – процесс долгий и трудоемкий, прибавьте тяготы послевоенной жизни и окружение таких же травмированных людей, потерявших ощущение безопасности по всем направлениям, и у вас не останется вопросов, почему наши бабушки были холодными, отстраненными и всю свою любовь «поместили» в пирожки. Моя бабушка до конца дней своих абсолютно все ела с хлебом (и арбуз, и мороженное), даже, когда дед стал начальником мореходного училища, и дом стал полной чашей. Если человек не может переболеть память о голоде, то как восстановиться после ужаса смерти ближнего в самых жутких вариациях?

Боли так было много, что, пряча ее, она закрыла все эмоции ею. Моя мама рассказывала: «Я не помню ее объятий, но каждое утро, засовывая руку под подушку, находила там конфетку, заботливо положенную матерью, чтобы подсластить подъем в сад или школу».

Через заботу и вот такие поступки открывалось сердце. Бабуля не разбирала ссоры своих дочерей, била обеих, сея обиду в сердцах. Дочери не могли открыто выражать свое несогласие, у них не было права голоса, да и потом сами жалели мать, ибо руки у нее были больные после войны и от поджопников начинали неистово ныть.

Справедливость важная вещь, но своим наказанием без разбора преподносила очень важный урок: если не можешь решить свой конфликт сам, будь готов, что его решат за тебя против тебя.

Сама это правило использовала в своей жизни. Когда однажды муж решил уйти к даме по коммуналке, бабушка выслушала его очень спокойно, положила половник, сняла фартук, дошла до комнаты беспринципной дамы и… изрядно ее поколотила. Фронтовая закалка сформировала определенные навыки. Закончив мордобой, она вернулась к плите и сказала мужу: «А вот теперь иди». И он ошеломленный таким выплеском эмоций, резко передумал, пошел лег спать, и вопрос больше не поднимался. Что чувствовала она, осталось за кадром.

Уже став бабушкой, она смягчилась. Если старшей внучке еще доставалось ремнем за вранье, двойки и лень, то мне довелось вкусить абсолютную ее доброту и принятие. Не было назиданий, только личный пример. Для меня было два определения «Котушечка» и «Цыпленок» – и это был верх ее нежности. И хоть она говорила моей маме, своей дочери, что любит только своих детей, а внуки идут лишь паровозом к ним, но в реальности нам досталась идеальная бабушка. Все мое детство было счастливым благодаря ей. Именно она заложила ощущение абсолютной любви, которое обходилось без слов и объятий. Бабуля была выдающимся молчуном, но был в ней огонь жизни, тот самый огонь того несломленного поколения, который позволял уже в достаточно пожилом возрасте играть ночами в преферанс, собирать гостей, петь песни и радоваться жизни.

Она оставалась матерью до последнего дня своей жизни, принимая своих детей такими какие они получились. Она поддерживала маму в момент ее развода с моим отцом, хотя дед был против, хранила ее секреты, прикрывала от гнева родителя, тайком высылала деньги. Мы уже жили в Москве, нам старики присылали посылки с южными гостинцами, мама всегда находила укромно спрятанную «трешку» от бабули. Она слала не нам, внукам, она слала своему ребенку, своей дочери, чтобы она могла себя порадовать.

Дочери любили ее. Даже, рассказывая о ее несправедливых наказаниях, отстраненности и холоде, они испытывали чувство благодарности и любви. Она дала им семью, сумела сберечь, дать ощущение дома и безопасности, которое позволило мечтать и реализовывать мечты, найти себя в этом мире.

P. S. После смерти мужа, она поселилась у младшей дочери, но потом уехала к старшей дочери на море, где и умерла. Грустными были последние годы ее жизни. В семье младшей дочери был разлад, она чувствовала себя лишней. И когда ей предложили пожить лето у старшей дочери, она поняла – обратно ее не заберут. Без претензий она приняла это решение. Что ей руководило? Надлом, который произошел после смерти мужа, или ощущение бумеранга: однажды предав самого близкого, прими потом и предательство себя? (Оставить своего ребенка в интернате – сложное решение, своего рода сделка с совестью.) Я не знаю. Помню нашу с ней последнюю встречу, которая до сих пор отзывается в моем сердце болью.

Мне было девятнадцать. Я приехала навестить тетку и бабушку, провести неделю на море. В то лето бабушка уже путала дни и редко узнавала даже свою старшую дочь. Погрузившись в безучастие к миру и жизни, она смотрела телевизор ничего не выражавшими глазами. В темной комнате, освещенной только светом телевизора, в байковом халате, оперевшись локтями на колени, ее согнутая спина через года стоит перед моими глазами.

– Ты не расстраивайся, что она тебя не узнает, – шепнула тетя, пропуская меня в комнату.

Я села рядом с бабушкой. Ее невероятно кудрявые волосы, такие родные, и гладкие, как наливное яблочко щеки, оказались снова так близко, как это было в детстве. Я провела рукой по ее голове, вспоминая как ей нравились мои игры в парикмахера, и она частенько засыпала, пока я расчесывала ее волосы. Проводя рукой по ее сгорбленной спине, мне вспомнилось, как каждое утро мы отправлялись за свежими продуктами на рынок, она надевала свое зеленое платье, которое подчеркивало изумрудный цвет ее глаз, красила красной помадой губы, как истинно южная женщина и была невероятна хороша и статна. Для меня не было женщины прекраснее. Маленькой я подставляла свои губы и говорила: «И мне накрась!».

Она закрывала помаду и уже колпачком водила мне по губам, я на ее манер чмокала губами и шла с полной уверенностью, что тоже, как и она при марафете.

Что сталось с той шикарной женщиной, надломленной, но не сломленной? Слезы покатились у меня из глаз. И вдруг, не отрывая глаз от телевизора, она сказала:

– Чего ты плачешь, котушечка? Даже я не плачу.

Это были последние слова, которые я услышала от нее. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я вышла из комнаты с чувством вины, ощущением предательства и тоски. Прошли года, прошло двадцать лет, а я так и ношу этот груз в своем сердце. Предательство самого близкого никогда нельзя искупить. Будь то ребенок или мать.

Это было последнее ее лето. Осенью она умерла. Ее звали Зоя.